Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 3)

Я все это видел в реальной жизни прежде, но где, когда? Это было давно. Я мальчишкой сижу у мамы на коленях.

Едем по большой грунтовой дороге к бабушке в село. Отец смотрит в окно. Вдруг просит водителя остановиться. Взяв меня на руки, выходит из автобуса и, отойдя в сторонку, ставит на землю. Вокруг деревья, поля. Дорога ведет далеко вперед, где видны купола красивой белой церкви. Рядом с ней курган и большой каменный крест – его называют казачьим. Ему много лет. Кто поставил и в честь какого события, никто не помнил.

– Смотри, кузнечик! Лови! – слышу голос отца. И едва научившись ходить, я бегу за маленьким чудом, которое на длинных ножках легко, одним прыжком, прячется в высокой траве.

– Не огорчайся! Смотри, вот бабочка. Какая красивая! Чудесная бабочка с разноцветными пятнышками на крылышках легко перелетает с кустика на кустик, долго нигде не задерживаясь. Я бегу за ней, радуюсь и смеюсь от счастья.

Увлекшись ловлей кузнечиков, бабочек и стрекоз, я не заметил, как мы подошли к тому месту, где стоит церковь. Вот и насыпной курган (все называют его скифским), и казачий крест. Отсюда как на ладони видно все село. И бабушкин глиняный дом под соломенной крышей с цветами в палисаднике. И деревья во дворе: вишни, черешни, яблони, сливы. А над цветами кружатся крупные большеголовые, большеглазые, с прозрачными крыльями стрекозы и похожие на летающие цветы бабочки. В огороде растет белокочанная капуста. А еще под одной из груш в земле лежит неразорвавшаяся в годы последней войны авиационная бомба. И когда у бабушки спрашивали, чья она, бабушка всегда отвечала: «Да кто ж ее знает…»

На том месте, где лежала бомба, стоял большой деревянный стол. Когда приезжали мои тетки с детьми, мы все садились за общий стол обедать. И никто не думал о бомбе, только мне было интересно: как она там, в земле, не бабахнет?..

А за селом раскинулись плавни. Там паслись стада коров, среди которых и бабушкина Зорька. По весне в плавнях было много неглубоких заводей и теплых луж. И мне нравилось шлепать по ним босыми ногами, распугивая косяки мелких рыбок.

Дальше, за плавнями, растянулся в неге, словно сытый удав на солнце, седой молчаливый дедушка Днепр, много повидавший на своем веку.

С горки легко идти, и я, едва держась на ногах, бегу вниз, к зеленому полю. На этом поле мы всегда останавливаемся, потому что здесь, в земле, лежит мой дед Николай. В 1941 году новобранцы, в основном старики, среди которых был и мой дед, встретили немецкую танковую колонну. «Трехлинейки», которые были у них, оказались бессильными против танковой брони. Гусеницы вражеских танков вдавили их всех в жирный чернозем. Отец мой подростком долго бродил по этому полю, пока не отыскал своего отца. Узнал его по кисти руки (дед был живописцем, длинные пальцы его рук всегда были испачканы масляными красками).

Старательно фашисты отутюжили это поле. Сколько таких полей у нас, да только кто ж их считал?..

Вот и бабушкин двор. Она встречает нас, и слышу, как мои родители с гордостью рассказывают ей, что дошел я к ней от большака «своим ходом». Она не верит: да как такое может быть?

Радуюсь я и бегу в огород, перепрыгивая длинную тыквенную плеть, которая лежит на земле, бегу туда, где растут мои любимые подсолнухи. Мир вокруг наполнен звуками. И я, замерев, стою среди растений и прислушиваюсь. Перелетая с одного подсолнуха на другой, жужжат пчелы. Большая стрекоза, повиснув в воздухе, высматривает площадку, куда бы приземлиться. А рыжий муравей зачем-то ползет наверх, а потом, передумав, спешит вниз. Как красиво здесь! Но сон меня снова возвращает в ночь, где на синем небе мерцают звезды. Вдруг прямо над моей головой бесшумно взмахнула крыльями сова. Села на ветку. Ее большие, похожие на головки подсолнухов глаза, не мигая, следят за мной. Мне страшно. Я бегу. Бегу туда, где виднеется горизонт. А вслед громкое куку разносится по всему лесу. Вот и горизонт. А что дальше?.. Неизвестность пугает меня и манит одновременно, но, когда я делаю попытку подойти к горизонту, заглянуть, чтобы увидеть, что там, за ним? – он ускользает, словно играет в догонялки. Наконец мне удается заглянуть за край. Меня охватывает ужас – бездонная пропасть открывается взору. Еще чуть-чуть – и я могу упасть… Луна, вдруг превратившись в знакомый девичий образ, накрывает меня. Я вижу большие светло-серые с зеленым оттенком глаза, они смотрят сверху и ласково улыбаются. Я весь напрягаюсь. Тело мое дрожит. Оно полно сладострастия…

Я проснулся – резко пахнет масляной краской и едким сапожным кремом. Сон позади. Но его видения еще свежи, как кадры из только что увиденного фильма. Мое тело, словно природа после летнего дождя, освободившись от жары и зноя, становится легким и свободным. Когда-то в детстве я впервые испытал такое же сладостное волнение. Почувствовал себя неловко. Испугался. Отец заметил мой конфуз. Я рассказал ему, что привело меня в смущение. «В том, что произошло, нет ничего плохого. У мальчиков так бывает, это значит, ты взрослеешь», – успокоил он меня. «И у тебя было?» – поинтересовался я. «Да, было. Так устроен наш организм». А позже друг из моего двора Станислав Ажичаков (он был старше меня) поделился своими знаниями в этой деликатной теме. Так я узнал, что у меня есть основной инстинкт, что он живет во мне и взрослеет вместе со мной.

Пора вставать. В комнате душно, пахнет краской, гуталином и еще чем-то тягучим, и сладким, похожим на аромат увядших цветов. За окном слышны птичьи голоса. Луч солнечного света падает на дубовый янтарь паркета. Прямо у изголовья моей кровати стоят начищенные до блеска сапоги Сергея. Запах крема я слышал во сне. Возле стены мольберт с холстом в простой раме. С холста на меня смотрит Ольга Чернова, наш преподаватель кафедры культуры. На мандаринового цвета лице едва заметная грустная улыбка. Лилово-фиолетовое платье с небольшим декольте и жемчужные бусы, нежно обхватившие оголенную длинную шею. На переднем плане картины красная роза с шипами и каплями росы на лепестках. Рука Черновой тянется к ней. Того и гляди цветок свалится на пол. Эффект «падающей розы» вызывал споры среди ротных ценителей живописи. Одни считали, что она отвлекает внимание от главного – лица женщины, другие же, напротив, что роза – это художественная деталь, которая будит воображение, придает картине особое очарование. Многие курсанты были уверены, что Сергей по-мальчишески влюблен в Чернову. Я тоже так считал, но знал: эта любовь, несмотря на то что Чернова охотно позирует, была безответна.

Мое внимание в картине привлекала не роза с шипами и даже не героиня, а краски – от пламенного красного, желтого, которые возбуждали и радовали, до холодных тонов – синих, фиолетовых и зеленых, которые передавали настроение, усиливая печаль и грусть. А вместе палитра вызывала ощущение загадочности и радости.

Я подошел к картине, стал ее рассматривать. По запаху красок не трудно было догадаться: Сергей недавно работал с ней. Переставляя картину с места на место, я невольно коснулся ее поверхности. И – о ужас! – загадочная улыбка Черновой размазалась по лицу. Верхняя губа вздулась, словно ее укусила пчела. На моей руке остался розовый след. Я пальцем стал возвращать улыбку на место. Наконец мне удалось ее реанимировать. Я доволен. Новая улыбка Черновой, на мой взгляд, больше подходила к ее выражению глаз. Интересно, увидит Сергей подлог?..

Я иду по обезлюдевшему коридору. Толкаю дверь в уборную. И у противоположной стены спина Сергея Матюшкина. Он бреется.

– Досмотрел сон? – не оборачиваясь, спрашивает Сергей и, не дожидаясь ответа, интересуется: – Видел портрет?.. Я дал больше теплых тонов. Позитива добавил.

– Мне показалось, много лилового и фиолетового. Да и роза какая-то… Увядшая, что ли. Аромат увядшей розы.

– Ты же знаешь: все краски – результат действия света и окружения, – менторским тоном поясняет Сергей. – А цвет постоянно меняется в зависимости от освещения и соседства. Белая скатерть кажется голубоватой, если на нее положить апельсины,

и розовой, если мы видим на ней зеленые яблоки… Надо было при другом освещении посмотреть. А что касается розы, то она должна быть такой. Контраст. Молодая женщина и увядшая роза.

Сергей смотрит на меня в зеркало: ну как, говорит его взгляд, догоняешь идею?

Пытаюсь возразить:

– Но все зависит от того, что ты в конечном счете хочешь заявить.

– Ты же знаешь, что я хотел этим сказать: глядя на эту женщину, можно сойти с ума.

– Ради Бога, Сергей, сам-то ты не сходи с ума. Она и без твоей помощи кого угодно лишит рассудка.

Сергей закрыл кран и задумался. Его курносый нос стал похож на морковку с грядки. Он хотел было что-то сказать, но удар ногой в дверь опередил его. Вошел Олег Тарабанько. Атлет с вьющимися волосами, греческим профилем, вылитый Аполлон Бельведерский. За бесшабашность мы зовем его Тарзаном.

– О, привет, грешники, – увидев нас, обрадовался он. – Думал, что я один проспал и все ушли.

Олег подходит к нам, расставив ноги, смотрит на себя в зеркале. Он явно любуется собой. Знает, что здорово сложен. И это правда. Вдруг он резко вскидывает руки за голову, становится на цыпочки и громко зевает. На выдохе, как обезьяна, только что вышедшая из джунглей, колотит себя в грудь, приговаривая: «Бум, бум, бум!»