Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 2)

Беру. Читаю. Простые, бесхитростные слова:

Простите нас, родные россияне.

Пока еще вращается Земля, мы братьями вам быть не перестали.

Мы все – одна семья, пусть разругались, но ссоры ведь случаются в семье;

главное, чтоб мы людьми остались, а не зверьми, готовыми к войне

За землю, за туманные идеи, забыв о том, что детям

нужен мир!

Я думать по-другому не умею,

А мы для власти нашей просто тир.

Хотят – на нас же армию натравят, Хотят – на воздух нам введут налог, но разлюбить Россию не заставят, пока мы вместе, с нами Бог!

И вдруг Геннадий Николаевич спросил: – Что для вас Афон? Зачем вы едете?

– Для меня Афон – это смирение, любовь, кротость, мудрость, чего так не хватает в реальной жизни. А еду, чтобы прикоснуться к святым мощам, подняться на Святую гору. В прошлый раз не успел. А для вас?

– И просто и сложно ответить. Как и вам, наверное. Монашеская служба – это тысячелетнее боевое дежурство. И бой ведется каждую секунду. Хочу показать Ивану этот образец служения… Пусть знает: он спит, а монахи денно и нощно молятся о России и о нем. Знаете, одно из преданий гласит, что перед концом света именно на земле Афона его монахами будет произнесена последняя молитва, последнее обращение к Богу о милости к живущим и уже почившим. И что чудотворные иконы, чудесным образом оказавшиеся на Афоне и хранимые здесь, в конце света покинут святую землю и наш земной мир. Когда земля исчезнет, последними, кто оставит землю, будут афонские монахи.

После перекуса и выпитого коньяка начинаю дремать. Иван тихо посапывал. Геннадий Николаевич откинул кресло и прикрыл глаза. Я тоже удобно уселся и вытянул ноги. Засыпая, увидел себя как бы со стороны. Вскоре погрузился в невероятное путешествие. Моя душа, словно бездомный скиталец, бродит во времени и пространстве. Фрагменты событий один за другим всплывают передо мною. Я словно смотрю фильм с собственным участием. Образы настолько яркие и чувственные, что кажутся абсолютно реальными. Как они возникают? О чем они хотят мне сказать?.. Конечно, это не развернутое книжное повествование. Я вижу все сразу и целиком. Во сне нет конкретики. Одни образы. Образы из прошлого, настоящего – они свободно перемещаются в пространстве, словно вне времени и расстояния. И чтобы восстановить сон, надо перевести его в слова, разбив на части. Я попытаюсь это сделать, чтобы вы увидели цельную картинку из моей прошлой жизни. Мне кажется, что я помню все в мельчайших подробностях, хотя столько лет прошло. Тьма!

Иногда мне казалось: я самый ленивый человек в мире. Мама не раз говорила, что моя лень родилась раньше меня, что моя будущая профессия – пожарник.

Будучи школьником, мне на глаза попалась «Божественная комедия» Данте. Из книги узнал, что лень приравнена к смертным грехам, и ее место в пятом круге ада. Я не хотел попасть в ад и все делал для того, чтобы избавиться от лени. Хотя, если, по правде, не все у меня было так плохо. Я ленив до тех пор, пока нет цели, но как только она появляется, меня не узнать. Я буквально превращаюсь в окрыленного трудоголика. Можно сказать, вхожу в трудовой запой. Становлюсь упрямым, как осел. Если мне чего-то хотелось, я всегда пытался добиться желаемого, чего бы это ни стоило. И когда в молодости у меня появилась цель стать военным, я приложил максимум усилий и, вопреки мнению мамы, поступил в военное училище, чтобы Родину защищать. Видимо, мое раннее увлечение былинными героями Ильей Муромцем, Алешей Поповичем и Добрыней Никитичем повлияло на мой выбор.

Не буду утомлять воспоминаниями своего детства, скажу только, что с первых шагов в этой жизни и до школы опекуном моим стала бабушка Ульяна Андреевна. Она брала меня с собой, мы ездили в гости к многочисленным родственникам, живущим на огромной территории под названием СССР.

Бабушка родилась в тот год, когда на престол взошел царь Николай II. Она всегда считала, что жизнь при царе была лучше, не любила «коммуняк» – не могла простить им раскулачивание, когда семья вынуждена была жить на улице, погибая от голода. Из двенадцати человек осталось шестеро. Ровно половина. Несмотря на тяжелую жизнь, бабушка на весь мир не озлобилась, неистово верила в Бога, была милосердна и безгранично добра. Живи так, словно на тебя смотрит Бог, наставляла она. Перед сном она становилась на колени, и сквозь тихий ход настенных часов с кукушкой я слышал шепот ее молитвы, в которую она, казалось, вкладывала всю свою душу. От ее слов исходили умиротворение, безмятежность и какая-то чарующая тайна. Под утро я слышал звук кукушки, отсчитывающей время, по количеству кукований знал, что у меня еще много времени впереди, можно еще поспать. Было светло и тихо на душе.

Я рос под влиянием бабушки и улицы, где проводил все свое свободное время.

II. Аромат увядшей розы

ЛЬВОВ, май, 1975 год. До выпуска из военного училища осталось две недели.

Почему-то в память врезался сон. Под ногами треснула ветка, и я остановился, прислушиваясь к звукам ночи. Где я? Как я здесь оказался? И что я здесь делаю?..

Надо мною ночное небо. Оно бесконечно, безгранично, и нет у него ни начала, ни конца. Только звезды. Они мерцают своим холодным далеким светом, а Млечный Путь словно приглашает пройтись по нему в вечность. И чем больше я вглядываюсь в густые бирюзово-лиловые тона, тем больше угадывается во всем чьё-то немое присутствие. Кто этот небесный зодчий, создавший космическую гармонию?! И душа, не найдя ответа, не может сдержаться: до чего же красиво! Не здесь ли пребывают души праведников в вечном блаженстве?!

Во мне все ликует. Так и хочется разбежаться и взлететь в эту манящую и прекрасную звездную даль. Но луна смотрит строго. Ты не здешних мест житель. Загадочная, она испокон веков выполняет только ей известную миссию. Умирая и возрождаясь, она бессменный, безмолвный свидетель всему, что происходит на земле.

Вдруг, откуда ни возьмись, на небе появилось серое облачко, похожее на сказочную ладью. Миг – и луна уже в ней легко скользит по небосводу.

Вот она, царица ночи луна. Неожиданно подул легкий ветерок, воздушная шелковая ладья растаяла, растворилась в небесной синеве, и обновленная ночная гостья явилась в полном своем великолепии. Словно султанша, умытая свежей водой, обнаженная, бронзовая от загара, с гибким станом, она выходит из купальни в благоухающий дворцовый сад, и ее грудь, сладко вздымаясь, вдыхает томительные ароматы ночи. Эвкалипты, раскидистые олеандры, кусты роз обступили ее со всех сторон, пряча от посторонних глаз. Подобно искусной дрессировщице, она повелевает водной стихией земли. А моря и океаны, крепко-накрепко связанные с ней невидимыми нитями, получив неземную энергию, пришли в неописуемое волнение, задрожали, вздыбились и схлынули, словно боясь навлечь на себя гнев своей повелительницы. О, чудо! Как она прекрасна в эти минуты. Глядя на все это небесное благолепие, можно сойти с ума от радости, восторга, от нахлынувших чувств.

Но что это? Совсем рядом громко, отчетливо: ку-ку… ку-ку!..

Затаив дыхание, считаю: раз, два… пять… Ну, давай, кукушка, не скупись! И вдруг как гром среди ясного неба:

– Рота! Подъем!

Не хочу просыпаться. Мой внутренний голос шепчет: «Досмотри сон. Поспи еще чуть-чуть». Но зычный, раскатистый голос ротного старшины Григория Обозного повторяет команду.

И вмиг, словно растревоженный улей, все вокруг загудело, зашумело, пришло в движение. Где-то хлопнула дверь, в коридоре послышались шаги, голоса, смех. Рядом заскрипели железные пружины кровати, раздалось шмыганье. Догадываюсь: первым поднялся Валера Журавель. Высокий, худой, с приподнятыми, словно крылья, плечами, он сейчас возьмет бритву, набросит на плечо полотенце и двинется, шаркая ногами по-старому, скрипучему, повидавшему на своем веку подошвы австрийских, польских, а теперь и русских сапог паркету. По пути непременно заденет табурет и громко хлопнет дверью.

Еще один мой сосед по комнате, Сергей Матюшкин (ротный живописец самоучка, добрая душа), в отличие от Журавля, изо всех сил будет стараться не шуметь, но его попытки напрасны. Он обязательно что-нибудь забудет, вернувшись в комнату, возьмет кисти, которые вместе с масляными красками хранит в старом кожаном портфеле, подойдет к картине – над ней он работает уже несколько месяцев – и станет долго ее рассматривать, проговаривая вслух, где усилить цвета, а где, напротив, убрать, затушевать лишнее. Хорошо, что Георгия Ерохина с нами нет, подумал я. Он недавно женился и, к нашей радости, ночует теперь у жены, в городе. У него была странная привычка вставать ни свет ни заря. А на вопрос, зачем он это делает, неизменно отвечать: «Кто рано встает, тому Бог помогает».

– Ребята, – прошу, – тише. Хочу сон досмотреть. На завтрак идите без меня. (Выпускникам разрешено не ходить на утреннюю зарядку и утренний осмотр внешнего вида.)

– Потом расскажешь, – выходя из комнаты, на ходу бросает Журавель и – о, увалень! – все же ухитряется впопыхах задеть табурет, хлопнуть дверью. «Что за характер! – негодует моя душа. – Быстрее бы ушли!» Развернувшись лицом к стенке, укрываюсь с головой. Слышу, как Сергей на цыпочках, стараясь не шуметь, выходит из комнаты. Становится тихо. Сон вновь овладевает мной. Четко вижу знакомое место: ночное небо, деревья, словно застывшие солдаты в строю. Их узкие тени падают на проселочную дорогу, залитую лунным серебром и уходящую вдаль, туда, где темнеет полоска, отделяя землю от бескрайнего неба.