Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 14)

– Вы случайно не из блатных?

– Нет. Отец фронтовик, в годы войны был рядовым во взводе полковой разведки. Потом работал водителем, затем инженером, – словно оправдываясь, говорю я.

Вижу, он доволен ответом.

– Пойдемте. Представлю вас комбригу, – говорит он и поднимается.

Мы спускаемся по лестнице на первый этаж. Комбриг полковник Тихомиров внешне похож на моего курсового капитана Лисова. Молодцеватый, подтянутый, с добрыми, приветливыми глазами. Он сразу располагал к себе. После того как я отрапортовал ему о своем прибытии к месту службы, майор Байда вдруг стал расхваливать меня: мол, и служить желает, и мотивирован, да и вообще офицер что надо. Я смутился, услышав столько лестных слов в свой адрес. К чему бы это? Нет ли тут подвоха?.. Но меня ждал еще один приятный сюрприз. Комбриг, поинтересовавшись, женат ли я, вручил ключи от двухкомнатной квартиры. «В рост», – сказал он.

Позже я узнал причину теплой и радушной встречи. До меня здесь успел послужить мой однокурсник Юра Кузьменко.

Папа его был начальником местной школы КГБ. Приезжал он на папиной служебной черной «Волге» в то время, когда на плацу шло утреннее построение. Уезжал сразу после обеда. Он не скрывал, что долго задерживаться здесь не собирается. Поступит на курсы военных контрразведчиков. И когда он отбыл, командиры с облегчением вздохнули; были рады, что ему на смену пришел офицер, у которого нет высокопоставленного папы и «черной служебной машины» …

После обеда мы с майором Байдой пошли смотреть мою первую квартиру. С собой он взял котенка сибирской породы, как он выразился, чтобы соблюсти обычай. Котенка пустили в дом первым. Так он и остался жить с нами. На следующий день появился начальник политотдела полковник Доманин. Он был невысокого роста, худощавый, с крепкими, жилистыми руками. Смотрел как бы со стороны, но очень внимательно, словно хотел спросить, что ты из себя представляешь, лейтенант. Я уже знал со слов офицеров, что Николай Иванович сложный человек – аскетичен, требователен к себе и подчиненным, не в меру жесткий. Службе он отдавался целиком, не оставляя времени на личные дела. Того же требовал и от других. «Не хотите служить – уходите», – говорил он. Он не учился в военной академии, из-за этого комплексовал. И часто повторял слова, приписываемые Чапаеву: «Академий мы не кончали». Выслушав меня, он сказал:

– Подготовка у вас хорошая. Дадим вам роту. Рота строительная. Личный состав многонациональный. В ближайшее время закончим с ангаром для техники и приступим к строительству офицерского клуба. Кому, как не вам, его строить?! Вы же львовское заканчивали…

О нашем разговоре я рассказал Байде. Тот только присвистнул:

– Как говорится, бери больше – кидай дальше. Рота – не соскучишься. Солдаты грубые, невоспитанные. Бывают и неуставные отношения. И драки бывают.

В ротной канцелярии я и командир роты капитан Ковальский. «Наконец-то», – говорит он радостно и вручает мне список личного состава. В нем 187 фамилий и сводная таблица: национальный состав и количество военнослужащих. Читаю вслух:

«Киргизов – 61, казахов – 58, таджиков – 20,

туркменов – 19,

азербайджанцев – 13,

грузин – 12,

чеченцев – 2,

евреев – 1

русских – 1».

Капитан предлагает «ближе познакомиться». На столе появляется бутылка грузинского пятизвездочного коньяка «Варцихе Самтрест». Коньяк он разливает в стаканы и восхищается своей точностью.

– Все по-честному, – говорит он и подает мне стакан. – За знакомство!.. Бабуины!.. Вот где они все у меня, – он тычет пальцем себе в горло. – Чтобы была дисциплина, нужно всех держать в железном кулаке и работать по двадцать четыре часа в сутки. – Левую руку он сжимает в кулак. Правой рукой тянется к бутылке: – Так что, лейтенант, впрягайся. Будет непросто.

… Бутылка пуста. Пить больше нечего. И капитан Ковальский уходит, а я еще долго сижу, изучая ротную документацию. И не знаю, как мне быть с ротным, который завтра с утра будет требовать от своих подчиненных, как он выразился, – бабуинов, высокой воинской дисциплины, кроя всех матом.

В училище к таким нестандартным ситуациям нас не готовили. И как быть? «На все случаи жизни рецептов нет, вспоминаю слова преподавателя кафедры тактики Героя Советского Союза полковника Петрова. – Только ваш личный опыт подскажет ответ». А если его нет? Продолжать учиться, только уже на своих ошибках?..

Однажды утром ко мне домой пришел ротный почтальон рядовой Федор Купш (он приносил газеты и охотно рассказывал обо всем, что происходило в роте). На этот раз была история, которая меня сильно разозлила: ночью рядовой Бичико Гелашвили избил киргизов рядовых Орунбасарова, Телебайдиева и Турсунова, сломав при этом табурет и стул.

Бичико Гелашвили, высокий худощавый грузин с большими мясистыми ушами, тяжелой нижней челюстью и мефистофельскими глазами, слыл в роте неформальным лидером, был агрессивным и раздражительным, вспыхивал по любому поводу. Если верить теории Ломброзо (работал тюремным врачом), Гелашвили относился к типу людей – «прирожденных преступников». Мои беседы с ним оказались бесполезными. Он соглашался, что нехорошо унижать сослуживцев, что нужно дружить (этакий соловей!), а ночью снова брался за свое. Ротный знал о его ночных проделках, но предпочитал на них никак не реагировать. Более того, он считал, что нет ничего плохого, если в воспитательных целях для поддержания воинской дисциплины кто-то кого-то поколотит. Почему он так считал, не знаю. Может, потому что в ротной канцелярии всегда был грузинский коньяк?..

День был воскресный. Перелетая с дерева на дерево, весело чирикали птички. Возле казармы после завтрака солдаты, коротая время, ждали старшину, чтобы пойти в помывочную. Отдельно в беседке для курения сидела кучка грузин. Среди них —Гелашвили. Я еще не знал, как среагировать на его очередной ночной дебош, понимая, что от наших бесед «по душам» проку никакого нет.

Неподалеку кандидат в мастера спорта по боксу рядовой Сергей Лютый (единственный русский в списочном рядовом составе роты) разминался с двумя солдатами-спортсменами на боксерских лапах. С моей помощью он организовал секцию любителей бокса. Тренировал всех желающих. Иногда я тоже с ними тренировался, что способствовало неформальному общению с подчиненными, сближало нас. Сбросив с себя рубашку, попросил перчатки. Через несколько минут пот лился с меня ручьем. И вдруг я услышал гортанный смех Гелашвили. Он сидел на деревянных перилах беседки, свесив ноги, и скалил зубы. Я скомандовал:

– Рядовой Гелашвили! Ко мне!

Он обернулся в мою сторону, щелчком бросил окурок и, поправляя ремень, висевший на бедрах, не спеша подошел. Я предложил ему снять ремень и надеть боксерские перчатки.

Он охотно выполнил команду: взял перчатки и, паясничая, стал их натягивать. Затем поднял вверх руки, как это делают боксеры на ринге, и поклонился в сторону беседки, где сидели его земляки. Те радостно зааплодировали ему в ответ. И вдруг я почувствовал, как во мне проснулась злая собака; появилось желание разделать его под орех. Но внутренний голос твердил: «Нельзя. Он твой солдат». Взяв себя в руки, спокойным голосом предлагаю:

– Давай посмотрим, что ты умеешь…

Гелашвили принял боксерскую стойку. Он поднял руки к лицу, и мы стали боксировать. Лютый взял на себя обязанности рефери.

Гелашвили под выкрики земляков без разведки сразу напористо пошел вперед. Чтобы его остановить, я выбросил левый джеб. Он отпрянул, закрыв глаза. Я понял: передо мной был не боксер, а уличный драчун, имевший слабое представление о технике бокса. Вскоре его лицо от пропущенных ударов стало пунцовым. Он быстро устал (еще бы! – столько курить). Улучив момент, я нырнул под его правую руку и на выходе провел удар левой рукой в область печени. Удар был точным, и он свалился как подкошенный. Лежал на животе, подложив под себя правую руку. С нижней губы сочилась густая жёлто-зелёная слюна. Подбежали земляки, запричитали: «Вай, вай, вай…» Наконец он привстал на одно колено. Я наклонился к нему, сказал отчетливо, чтобы все слышали:

– Бить тех, кто слабее, нельзя. Нехорошо. Не по-мужски. Тебя разве этому не учили?.. Если некуда девать энергию, займись спортом. Запишись в секцию к Лютому. Уяснил?..

Он посмотрел на меня, как бык на тореадора, налитыми кровью глазами – ему было больно. Я поднял голову и увидел Федора Купша, Турсунова и многих других солдат. Их глаза выражали радость, в них читалось одобрение. Значит, трепка была не зря, может, и польза будет…

– Спорт! Только спорт, Гелашвили. Ничего личного…

Урок пошел Гелашвили на пользу. Ночью мои бабуины могли спать спокойно. Теперь почтальон стал рассказывать мне другие трогательные истории, чаще о тех, кто не получал писем из дому. В роте служил азербайджанец Алибек Джафаров – старательный, дисциплинированный солдат. Я предложил назначить его заместителем командира взвода. И вдруг его словно подменили. Что случилось? Со слов Купша, солдату перестала писать девушка, и он решил самовольно покинуть часть, чтобы съездить в Баку, где она жила, и разобраться в причинах ее молчания. Я пригласил к себе Джафарова и Купша, и мы вместе сочинили многостраничное красивое письмо. Девушка сама приехала к нему. А вскоре во время очередного отпуска они сыграли свадьбу. После этого сослуживцы проходу не давали ротному почтальону, завалили просьбами помочь написать письмо. Можно было смело открывать агентство по сочинению любовных посланий.