Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 12)

В театр мы пошли на следующий день все вместе: сестра, ее подружка, пышная блондинка с васильковыми глазами, и я.

Увидев свою жену, директор капитулировал. Он согласился взять меня в театр, но при условии, что я выполню его задание: нарисую гуашью эскиз декорации для спектакля «Молодая гвардия» по роману А. Фадеева. Через несколько дней я снова пришел к нему с эскизом. Он долго молча рассматривал мой эскиз. А я стоял, затаив дыхание. Наконец директор, не говоря ни слова, встал и жестом показал, чтобы я шел за ним. Я иду за ним, едва поспевая, по узкому длинному коридору, затем по лестнице спускаемся в подвал и подходим к двери. Ее директор открывает ногой. Входим. Сильный запах дыма, краски, клея и чего-то едкого, похожего на мочу, бьет в нос. Художественная мастерская. Она больше похожа на нору, а не на мастерскую художника. Такого беспорядка и неухоженности мне еще не доводилось видеть.

Посреди комнаты на полу расстелена газета. На ней початая бутылка водки, банка из-под огурцов, тарелка с квашеной капустой, пучок зеленого лука и кусок сала в прозрачном целлофане. Рядом с салом консервная банка, доверху набитая окурками.

Хозяин этой норы сидел на стуле и жевал. Возраста он был неопределенного. Черты лица выдавали в нем человека пьющего. Толстый, мясистый нос, теплые и большие глаза. И губы со слегка приподнятыми уголками. Увидев нас, художник изобразил на своем лице удивление. Уголки его губ на миг опустились и тут же поднялись вверх, обнажив щербатый рот без двух передних зубов.

Он поднялся и суетливо стал отряхивать стулья от мусора, приглашая нас к «столу». Но директор брезгливо скривился, затянулся сигарой и, выдохнув густое облако дыма, потребовал:

– Даю тебе, Ильич, час. Через час не поленюсь – проверю, чтобы духа твоего тут не было.

Директор вышел. Я остался. Ильич нагнулся, взял бутылку и остаток водки разлил в два стакана. Один стакан он протянул мне. Стакан был грязным, заляпанным жирными отпечатками, причем изнутри. Я отказался пить. Ильич тяжело вздохнул, крякнув, выпил из одного стакана и тут же опорожнил другой, сказав оправдываясь: «Не пропадать же добру».

Молча собрав кисти в старый потрепанный портфель, он пошел к двери, на ходу бросив: «Зови, если понадоблюсь».

Как он догадался, не знаю, но вскоре мне действительно понадобилась его помощь. Одно дело рисунки на бумаге, учебные зарисовки, другое – театральная афиша, транспаранты, которые мне никогда не приходилось писать кистью.

Большую часть времени я проводил в своем подвале, наведя в нем порядок. Работы было много. Настоящий конвейер. Часто приходилось оставаться за полночь. Навестивший меня Эдик Резник (он учился в индустриальном институте) с грустью заметил: «В этой дыре ты окопался навечно. Как же ты будешь поступать в вуз? Пора готовиться к экзаменам». Мне было приятно, что он больше волнуется о моем поступлении, чем я сам. Юношеская дружба – самая бескорыстная и искренняя. Когда друг ушел, я задумался над его словами. Вспомнил предложение своего предшественника: если что – зови. Я запер мастерскую и пошел на поиски Ильича. Нашел его быстро – неподалеку, в кинотеатре «Родина». Узнал его по манере письма, как только увидел висевшую на фасаде кинотеатра афишу.

Мастерская художника располагалась в цокольном этаже кинотеатра. Я спустился вниз по лестнице и оказался возле двери, обитой жестью. Толкнул дверь. За столом возле окна сидели трое мужиков. Среди них я узнал Ильича. Он, как и при нашей первой встрече, изобразил удивление, а потом пригласил к столу, на котором в изобилии была домашняя снедь: вареная курица, яйца, рубленые котлеты и разносолы. Ильич стал знакомить меня со своими сотоварищами-художниками. Самым молодым среди них был Егор. Покатый лоб, сильные надбровья и горбатый нос делали его похожим на орла. Его товарищ Леонид – чуть постарше с маленьким подбородком, живыми смеющимися глазами и очень словоохотлив. Когда знакомились с ним, выяснилось, что его любовница Рита – моя соседка. Живет в моем подъезде. И что она в ближайшее время уедет в Израиль, а он, Леонид, не знает, как поступить: остаться или рвануть за ней? Они как раз обсуждали этот вопрос до моего прихода во время обеда с Ильичом.

Ильич старательно вытирает фартуком стакан и, налив водки, подает его мне.

– Надеюсь, в этот раз не побрезгуешь, – говорит он. Выпили. Я закусил малосольным огурцом. И когда Ильич хотел налить еще, накрыл стакан ладонью.

– Не за этим пришел. Помощь нужна.

Все с интересом посмотрели на меня.

– Мне нужен тот, кто будет работать вместо меня.

– Как это? – поинтересовался Леонид, привстав от удивления.

– Решил поступать в военное училище. Но работы много.

Времени на подготовку к экзаменам совсем нет.

– Ну и дела, – сказал Ильич, разливая водку по стаканам. – За это выпить надо, иначе удачи не видать.

Мой выбор был им по душе. Потом я узнал, что каждый из них когда-то тоже мечтал стать военным, но по каким-то причинам не получилось. Это еще больше меня убедило, что я на правильном пути.

Первым отозвался на мою просьбу Леонид. Он начал издалека, иносказательно, с анекдота.

– Американца приговорили к смертной казни. Чтобы исполнить приговор, подвели к электрическому стулу. Но он не помещался на стуле. Слишком толстый. Что же делать? Не покупать же из-за одного толстяка новый электрический стул. Решили, чтобы похудел, не кормить и не поить. Через месяц снова подвели к стулу. Результат тот же. Заключенный нисколько не похудел. «В чем дело? – спросили они у него. – Мы тебя не кормили, не поили, а ты все такой же толстый, как и прежде». – «У меня не было мотива худеть», – ответил тот.

Я понял намек: нужна мотивация. Предложил: – Отдаю всю свою зарплату.

Леонид присвистнул:

– Хорошее предложение, я согласен. Соберу денег и рвану, может быть, следом за Ритой, – мечтательно сказал он.

– Леня, а ты обрезан? – вдруг спросил молчавший до этого Егор. – На границе проверят и не пустят.

– С этим у меня порядок. Матушка еще сорок лет назад, на восьмой день, сделала все как надо, – весело ответил он.

– Да, тебе хорошо. Есть куда ехать. А я не обрезан. В Израиль нельзя. Не пустят. Да и что я там один среди евреев буду делать?! Пошел бы в армию, да возраст уже не тот, – с сожалением сказал Егор. И уже ко мне: – Молодец. Правильное решение принял. Здесь нет будущего. Здесь нет перспектив. Или сопьешься, или еще, не дай бог, что…

Они смотрели на меня как на человека, у которого есть мечта и есть перспектива. Мы ударили по рукам и расстались друзьями.

Мои новые друзья художники поочередно приходили ко мне в мастерскую под вечер и доделывали вместо меня то, что не успел сделать за день. Так у меня появилось свободное время, которое можно было использовать для подготовки к экзаменам. Для себя я решил: буду поступать во Львовское высшее военно-политическое училище на факультет военной журналистики. Эдик Резник стал моим репетитором. Он где-то раздобыл прошлогоднюю программу и стал меня натаскивать, как дрессировщик собаку. Шуток он не понимал. На все возражения, что основные команды – «Ко мне!» и «Фу!» – я уже изучил, твердил суворовское: «Тяжело в ученье, легко в бою».

– А почему ты не выбрал себе военную профессию? – поинтересовался я.

– Я же еврей. Карьера военного мне не светит, – спокойно констатировал он.

– Почему? Многие евреи в годы войны стали Героями Советского Союза, военачальниками.

– Сегодня не то время.

– Думаешь уехать за бугор?

– Может быть.

Мне стало грустно. Жаль терять друга.

Странная штука мальчишеская дружба. Она удивительная, противоречивая и так необходимая. В ней уже есть свои жизненные понятия, нарушить которые все равно что себя потерять. Я бы сказал: свой кодекс чести.

В младшем возрасте мы много времени проводили вместе. Глядя на ночное небо, задавали один и тот же вопрос: что там, за пределами нашей галактики, есть ли жизнь еще где-нибудь, или мы одни во всем мире? И в чем наше предназначение? Удивительно, что мы с ним ни разу не ссорились. Обиды были. И если с другими мальчишками у меня были и ссоры, и конфликты, то с ним – нет.

Заканчивался апрель. Я готовился к вступительным экзаменам в военное училище. Проходил медицинскую комиссию. И с нетерпением и тревогой ждал, когда меня вызовут во Львов для сдачи вступительных экзаменов. В то же время со мной произошел конфуз.

Накануне первого мая во время врачебной комиссии мне закапали в глаза атропин. Зрачки мои увеличились, и я смотрел на мир мутными глазами. Вернувшись в театр, получил задание написать транспарант: «Да здравствует 1 Мая – День международной солидарности трудящихся!» Длина полотнища 20 метров. Если с рекламой я справлялся успешно, то транспаранты были моей ахиллесовой пятой. Я так и не научился писать тексты кистью на ткани. Лозунги на красной материи писали мои друзья художники. Но по закону подлости накануне праздника они вдруг куда-то исчезли. Пришлось писать самому. Поздно вечером с чувством выполненного долга ушел домой, попросив рабочих повесить транспарант на фронтоне театра.

Рано утром раздался звонок. Звонил директор. «Косо, криво, плохо!» – рычал он в трубку. За несколько минут нашего общения мне удалось значительно пополнить мой вокабуляр ненормативной лексикой. Из сказанного я понял, что только в пьяном состоянии можно было написать этот транспарант.