Николай Бурбыга – Крик бабуина (страница 11)
– Нет, оставайся, я сама закрою за собой дверь. – И, помолчав, добавила: – Ты правильно делаешь. Иди только вперед. Никогда не оглядывайся. – Сказала и ушла. На душе было грустно. Как будто я потерял любимую старую игрушку, которую уже давно перерос. В голове вертелись знакомые слова – я часто слышал их от нее: «Я просто баба, к тому же очень чувствительная, одинокая, несчастная, но поймите же меня – ведь и у курицы есть сердце!»
На железнодорожный вокзал пошли пешком. Там меня ждал сюрприз – нос к носу столкнулся со своим закадычным школьным другом Эдуардом Резником. Эдик был обильно припорошен угольной пылью. «Билетов не было. Чтобы успеть, пришлось ехать в товарном вагоне», – пояснил он. К сожалению, нам тут же пришлось расстаться. Подошел мой поезд, и мы простились.
После института Эдуард, как и Ирина, жил и работал в Одессе. С ним мы учились в одном классе. Он был замечательным другом. Давал мне списывать домашние задания. Я же за него дрался, когда его дразнили толстяком из-за лишнего веса. Но в дружбе, как, впрочем, и в любви, всегда есть ведущий и ведомый. Тогда я был ведущим. Его искренняя дружба и отношение ко мне воспринимались как должное. Но со временем происходит переосмысление жизненных позиций, рокировка. И тот, кто был ведущим, легко может стать ведомым. С этим ничего нельзя поделать. Спустя годы так случится и с нами.
Я понял, что он настоящий друг.
Утренний Симферополь. В этом городе жили две мои тетки, и бабушка попросила обязательно их навестить. Мы заехали к
ним, но останавливаться не стали. Попили душистого травяного чаю и – на троллейбус до Алушты. В детстве я не раз ездил этой дорогой и всегда испытывал одно и то же – чувство восторга, когда спускаешься с Ангарского перевала в сторону моря. Именно отсюда открываются красоты Крыма, чувствуется близость моря, начинаешь улавливать его дыхание. И на тебя накатывается благодать морского беззаботного отдыха.
Четкого плана на отдых у нас не было. Одно желание – весь отпуск провести на пляже, под жгучими солнечными лучами. Так что ехали наобум. Я упивался свободой. Как это здорово, когда ты идешь, полный сил, куда хочешь, рядом красивая девушка и у тебя – вся жизнь впереди. Что еще надо для счастья?..
В Алуште не задержались. Людей – как селедки в бочке. На пляже не протолкнуться. Мы сели на баркас и поплыли вдоль берега. Вскоре я увидел высокий безлюдный пятачок. И много сосенок вокруг. Попросил причалить. Вверх вела тропинка. Поднялись по ней и увидели несколько домов. Возле одного из них на заборе висело объявление: есть свободные места.
Дородная крымчанка предложила комнату, предупредив, что наши соседи – молодая пара из Ленинграда, что они скоро придут, и мы им понравимся. Нравиться кому-либо, кроме Натальи, не входило в мои планы. И я спросил: нет ли другого варианта. Хозяйка махнула в сторону гаража – разве что там?..
Ее новое предложение мне больше понравилось. Гараж стоял ближе к обрыву в окружении старых игольчатых сосен. Оттуда открывался красивый вид на море. Оно было почему-то у берега фиолетовым, а вдали голубым. Свежий, ядреный воздух, напоенный морскими водорослями, степной травой и смолистым запахом сосен, растущих повсюду, даже на крутых склонах, кружил голову. Он сохранился в моей памяти надолго. Может, потому что эти ароматы напоминали мне беззаботную молодость…
С погодой тоже повезло. Дни стояли солнечные и знойные. С утра до ночи мы проводили на море. У хозяина дома была лодка, и он разрешал ею пользоваться. Однажды, взяв с собой спиннинг и удочки, мы отплыли далеко от берега. Море было спокойное, лодку слегка покачивало. Рыба не ловилась. Я лежал на корме, свесив ноги в воду, и краем глаза следил за поплавком. Вдруг удилище резко повело в сторону. Я быстро взял его в руки и потянул вверх. Удилище напряглось, согнулось дугой, верхним концом касаясь воды. Ну и ну! Что же делать? На крючке было что-то невероятно большое. Первая мысль: неужели акула? Но откуда в Черном море акулы? Уперев ноги в дно лодки, я стал тянуть удилище вверх. И вдруг из воды показалась голова, большой нос и вытаращенные иссиня-черные глаза. Это был баклан. Но я не сразу понял, что за чудище удалось поймать. Когда тащил его из воды, он сопротивлялся, растопырив крылья, которые я принял за плечи морского чудища. Птица оказалась шустрее меня. Пока я соображал, что делать, она отрыгнула наживку и ушла под воду. Я понял, из-за чего у меня не вытанцовывалась рыбалка.
Потом я наблюдал за бакланами, когда они грелись на солнышке, ныряли за рыбой. Местные жители зовут их морскими воронами. У птиц черное оперение, длинный загнутый книзу клюв, короткие лапы и на голове хохолок. Они очень прожорливые. И постоянно кричат, как будто смеются над кем-то.
Отпуск подходил к концу. Он сжимался, как шагреневая кожа. Уезжать не хотелось, и я на свой страх и риск продлил его на несколько дней. Но и они прошли, как один миг. Наступила пора расставаться с Крымом, с приютившим нас железным гаражом под плодовитой шелковицей, из-за которой наши губы и руки были фиолетово-синими, чернильного цвета. Но был у меня еще один нерешенный вопрос. Наталья еще училась и только в следующем году должна была получить диплом модельера-художника. Я пошел ва-банк, как части генерала Каппеля в психическую атаку на Чапаева. В отличие от белогвардейцев каппелевцев, мне больше повезло. В «край арбузов и дынь» мы поехали вместе.
Наталья забрала документы в вузе. Мы пошли в ЗАГС и подали заявление. Нас расписали вне очереди, в тот же день. Была такая привилегия у армейских офицеров. Наскоро сыграли свадьбу, пригласив только самых близких друзей и родственников. После свадьбы несколько дней в моей голове прокручивались два хита. Один в исполнении ансамбля «The Shocking Blue» «She’s got it». В обиходе песню называли «Шизгари», где в контексте звучало: «В ней что-то есть, она клевая». Другой хит советский, исполнитель неизвестен: «Поспели вишни в саду у дяди Вани… а дядя Ваня с тетей Груней нынче в бане. А мы с друзьями погулять как будто вышли…»
С этими песнями и поехали мы в поезде в далекую Алма-Ату: на самолет билетов не было.
III. Здоровый пофигизм
Колеса вагонов стучат на стыках. Я еду в край, где, по словам Валеры Галкина, много арбузов и дынь. Любовь к бахчевым у меня в крови, можно сказать – наследственная. Мой дед Тимофей еще до октябрьского переворота держал баштан. Выращивал арбузы и дыни. За счет этого и жил, кормил большую семью. Жил дед зажиточно. Имел несколько домов. Молодая советская власть сочла, что живет слишком хорошо и экспроприировала недвижимость. Сердце деда не выдержало, и он помер. Дети пошли по миру. Из дюжины осталось четверо дочерей, в том числе и моя мать, и один сын, который погиб в Великую Отечественную под Москвой.
Ехать пришлось долго, почти четверо суток. Но это «свадебное» путешествие оказалось одним из самых приятных в моей жизни. Наталья вязала на спицах. Я читал вслух «Персидские мотивы» Сергея Есенина. Наши соседи по купе, пожилая пара казахов Айсулу и Туякбай, смотрели на нас с завистью: ай да молодцы, говорил их взгляд.
Под стук колес, потряхивание вагонов, звук паровозных свистков, звон чайных ложечек я мысленно много раз возвращался в училище, которое невидимой нитью удерживало меня, не отпускало. А может, я боюсь самостоятельности, неизвестности? И то, к чему столько стремился, пугает меня?..
Когда-то в детстве мы с мамой гуляли во дворе, я только научился ходить. Ей надо было срочно вернуться в дом. Она привязала к моему пальчику ниточку и строго наказала следить за тем, чтобы ниточка не порвалась. Убедившись, что я понял, ушла. Я добросовестно выполнил ее просьбу. Это ощущение «ниточки» осталось со мной навсегда. Мы боимся всего нового. И связь с прошлым есть та самая ниточка, которая не дает нам уйти в неизвестность.
В купе темно. Бледным светом горит только дежурная лампочка. Я лежу на верхней полке и смотрю, как слабый свет падает на погоны моего кителя. Я горд собой. Несмотря на то, что все мои предки были казаками (в реестре запорожского казачества 1756 года есть упоминание об этом), кадровых военных в семье не было. Я же, сколько помню себя, примерял военную форму. Когда по радио объявляли условия поступления в военные училища, видел себя то танкистом, то летчиком или артиллеристом. А поступать после школы поехал в Ленинград, в училище МВД, потому что туда поехали двое моих друзей со двора. В отличие от меня, они не поступили. Но и я не остался в училище, проявив мальчишескую солидарность. И понял: не мое. Перед тем как уехать домой, мы совершили проступок, за который потом мне было стыдно. С нами поступал круглолицый розовощекий парень. Он приехал из Порт-Артура, где служил его отец. У него был редкий в то время синий плащ из болоньи. Он поступил в училище, и мы решили, что плащ ему больше не нужен. А нам он пригодится. Плащ отобрали. Дома мы по очереди ходили в нем, вызывая зависть у сверстников. Такого плаща в городе ни у кого не было. Знали бы, кем станет хозяин плаща, повторили бы свой «подвиг» ?..
Осенью я пошел на завод учеником электрослесаря. Начало смены в восемь утра. В течение дня одно и то же: ротор, статор, обмотка. Разобрал, собрал, снова разобрал. Я уже задумываюсь над тем, чтобы уйти. Но куда? До следующего поступления в военное училище ждать еще долго. Вдруг сестра предложила пойти в театр работать художником. «Сможешь, – уверенно сказала она. – Ты же учился в художке. А жена директора – моя подружка», – убеждала она.