Николай Бурбыга – Афганский дневник (страница 5)

Доложил Лозовскому, он согласился со мной, что типография должна быть там, где есть вода и электричество. И поторопил с выпуском первого номера газеты.

В этот же день развернули типографию. Благо, было кому нам помочь. Рядом располагалась техническая часть Джамбульского вертолетного полка. Рулили там всем братья-близнецы прапорщики Никели – Владимир и Николай. Сапега быстро нашел с ними общий язык. Не зря же поговаривают, что все прапорщики – братья. К концу дня была развернута большая брезентовая палатка. Осталось только территорию обнести маскировочной сетью и повесить табличку: «Редакция газеты «За честь Родины».

Теперь можно приступать к главному – к газете. Говорят, лиха беда начало, а там все как по маслу пойдет. Но не тут-то было. Совместно сочинили текст первого номера газеты. На машинке напечатали. Старший лейтенант Гончаренко вырезал столбики и старательно наклеил их на лист бумаги. И макет готов. А дальше начались танталовы муки. Макет не удается перенести на селеновые пластины и офсетную фольгу. Это потом мы узнали, что пластины из-за долгого хранения на складе потеряли свои свойства. Пришел Лозовский, торопит нас. Дает советы, а потом сам берет в руки пластину, сыплет на нее порошок и долго трясет. И о чудо! Через несколько часов мучений наконец удается добиться бледного отпечатка. Запустили «Ромайор» (специальная машина, изготовленная в Чехословакии). Крутится барабан с фольгой, на которой текст. В корзину падает первый газетный оттиск. Радуемся, как туземцы при виде блондинки. Ощущение такое, что коллективно родили ребенка. Лозовский берет несколько еще теплых номеров и несет комдиву.

«Ромайор», селеновые пластины, порошок-проявитель. Эти слова въелись в мою душу надолго. Мы – единственная редакция, которая несколько лет будет работать в полевых условиях на этой «чудо-машине». Те, кто поумнее, давно перешли на дедовский способ – набор. И проблем не знали.

А ещё мы обзавелись своим полевым туалетом, совершенно необходимым в таких условиях. Сапега тут же сочинил стихотворение:

«Выйдешь во поле, тужишься, а в руке пистолет…»

Утром иду на завтрак. Ночью, неожиданно для этих мест, выпал снег, а к утру он почти растаял. На земле грязь, лужи. Чтобы дойти до офицерской столовой – комендантская рота развернула для офицеров большую палатку – нужно пройти взлётное поле, а потом метров триста по бездорожью.

Прохожу мимо низкорослой берёзки, возле неё куст, похожий на можжевельник. Он весь в снегу. Снежная шапка мокрого снега давит ветки, и они провисают к земле. Прохожу мимо – и вдруг чириканье. Громкое. Весёлое. Откуда?

Под снежной шапкой на веточках стая воробьёв. Они, словно пчелиный рой, спрятались под снегом, чирикают – видно, почувствовали весну, которая уже не за горами. Стою, не шелохнувшись. В восторге. Чем не соловьи!..

Вдруг слышу разговор. Лейтенант идёт с двумя солдатами. Они тоже увидели и услышали, обошли стороной. В душе я поклонился им. Хорошие люди – если умеют чувствовать гармонию, любить природу…

… Подхожу к столовой. Офицерская столовая – это место, где не только едят, но и узнают, как афганцы на базаре, последние события. Здесь я узнал, что 22 февраля в Кабуле погиб мой товарищ по училищу, старший лейтенант Александр Вовк. Он служил в 357-м парашютно-десантном полку. К месту его гибели сразу выдвинулись десантники во главе с майором Забабуриным. Двигаясь на БТРах вдоль улиц, они забросали дома гранатами, открывали огонь из автоматов и пулемётов. На улицах Кабула возникли беспорядки. Понадобилось несколько дней, чтобы подавить их и успокоить жителей. А 23 февраля, в тоннеле перевала Саланг, произошло дорожно-транспортное происшествие. Возвращалась ракетная бригада, образовалась пробка. В результате 16 военнослужащих задохнулись.

Вхожу в столовую. В дальнем углу старший лейтенант Юра Рысин. Возле него свободный стул. Он зовет меня. Мы с ним сослуживцы, из одного полка, но теперь он служит в оперативном отделе штаба дивизии. Сажусь рядом. За соседним столом оживленно беседуют офицеры.

– О чем судачат?

– Да тут такое… Лейтенант отказался служить. Просит направить в Союз. За чужие идеалы, говорит, воевать не буду. Сейчас он у Лозовского. Тот стружку с него снимает, пытаясь переубедить.

Ну и ну! Такого еще не было. Редкий случай.

За соседним столом капитан Егоров, майор Семенов – оба из службы начальника ракетных войск и артиллерии – и незнакомый майор, который, горячась, громко говорит:

– Трус он. Государство выучило. Вложило в него деньги. А ему наплевать. Видите ли, воевать он не хочет. Нет, любезный, будь добр – отдай долг Родине.

Капитан Егоров менее категоричен.

– Может, он сектант или пятидесятник. Слышал, что им оружие в руки брать нельзя, вера не разрешает, – предположил он.

– Что за чушь ты несешь! – перебивает его майор Семенов. – Зачем бы он в училище пошел?.. Он – еврей. У евреев нет родины, Афганистан уж точно не их страна. – Сказал, как отрезал.

Мы с Рысиным переглянулись. Как можно, толком не зная, так запросто выносить вердикт, обвинять целый народ. В дивизии тоже евреи служат. И неплохо. Я вспомнил майора Семена Берга – лучшего связиста округа. Я не согласен с ними. Говорю:

– Вы не правы. Рассуждаете как женщина, которой в автобусе мужчина наступил на ногу: «Все мужики – сволочи!»

Они внимательно посмотрели на меня: «А сам-то ты кто? Случайно не обрезан?»

Что тут скажешь? В огороде бузина, а в Киеве дядька.

Я так и не узнал, какой национальности был лейтенант-отказник. В тот же день его отправили в Союз. А узнай, что он белорус, украинец или русский, – все равно не поверили бы, сказав, это по паспорту, а в паспорте можно все что угодно написать, хоть Иванов…

В северном Кундузе, в артиллерийском полку, служит мой товарищ Александр Котенев. На днях бэтээр подорвался на мине, а он получил контузию. И теперь находится в санчасти. Я еду его проведать. Вместе с капитаном Сокольским сидим на броне первой машины. По голубому небу плывут плотные облака. Вдали серо-коричневые, почти бурого цвета горы. Отроги Гиндукуша. Любуясь ими, говорю вслух:

– Эх, жаль, нет Левана. Он бы поправил пейзаж. Все перекрасил, и вместо серо-бурых тонов – буйные, яркие краски. То, чего здесь так не хватает.

– Кто такой Леван? – интересуется Сокольский.

– Был у меня лейтенант-двухгодичник. Душевный такой грузин. Умел красиво радоваться жизни, как никто другой. И взгляд на все у него был свой, светлый, не замыленный, не замутненный, какой-то радостный.

Подъезжаем к контрольно-пропускному пункту. Здесь много афганцев. Они хотят попасть на аэродром. Два грязно-зеленого цвета автобуса стоят на обочине. Солдаты досматривают мужчин. Те послушно стоят, подняв руки. Проезжаем мимо.

– Вон там, возле столба, в прошлый четверг подстрелили моего солдата, – говорит Сокольский. – Врачи сказали, в рубашке родился. Жить будет. – И посмотрев на часы: – Обеденный намаз у них закончился. Теперь от этих разбойников можно ждать чего угодно… Чижиков, гляди в оба!

– Так точно, товарищ капитан, – отвечает солдат, всем видом показывая, что он только и делает, что «смотрит в оба» …

Въезжаем в город. Пахнет дымком и жареным мясом. Запахи вызывают чувство голода и приятные воспоминания о другой, мирной жизни. Здесь много женщин. Лица их спрятаны под чадрой. Женщины прячут лица, чтобы не навлекать на себя взоры любопытных мужчин. Будто бы пророк Мухаммед запрещал им появляться в обществе незнакомых мужчин. Но есть смелые женщины, у которых нет чадры. Лица их открыты. Только головы повязаны платком.

Двери, ставни лавок отворены. Останавливаемся возле лавки с электроникой. В ней в прошлый раз по просьбе Сапеги я купил примус, чтобы можно было готовить плов.

– Не расслабляться. Глядеть в оба, – напоминает Сокольский.

Дверь лавки распахнута настежь. Мы входим внутрь. Лавка доверху набита всякой всячиной, начиная от зажигалок и кончая японской аппаратурой. Нас встречает улыбчивый хозяин.

– Ташакур, хозяин! – здороваюсь.

– Здравствуйте? Как деля? Хорошо? – повторяет он все, что наскоро успел заучить. И тут же набрасывает на нас джинсы, рубашки и даже взгромождает сверху медный таз. И кажется, что подобру-поздорову нам отсюда не выбраться. Замечаю, что у бэтээра никого нет. Все увлечены торговлей. Говорю об этом Сокольскому.

– Чижик! – кричит он. – Ты где, е-ть… Почему пост оставил?

Чижик, который уже успел напялить на себя джинсовую куртку, недовольно сбрасывает ее и, взяв ручной пулемет, брошенный на полу, возвращается к машине. Мы тоже за ним выходим из лавки. Но далеко отойти нам не удается. Нас со всех сторон обступают чумазые мальчишки. Они очень назойливые, вцепившись в рукава, навязывают нам какой-нибудь мелкий товар. Среди них самый богатый Дорваз. Солдаты зовут его Жорой. Я познакомился с ним в прошлый раз.

– Привет, бача! – здороваюсь, как со старым знакомым. Он радостно кивает головой и старательно проговаривает весь свой словесный запас русского языка.

– Как деля?.. Хорошо?.. Заебись?.. И тут же предлагает свой незатейливый товар. На его груди лоток с пачками сигарет: «Кэмел», «Мальборо». И даже наш «Ветерок». Другие продают поштучно. Выгода небольшая, зато приобщение к бизнесу. Что-что, а торговать здесь умеют. Неудивительно – сам пророк Мухаммед, как они считают, до своей религиозной карьеры был торговцем.