Николай Бурбыга – Афганский дневник (страница 4)
– Патроны кончились, цинк брось!
Из окна вылетает деревянный ящик. Пока Машков и десантники вскрывают цинки и набивают магазины, я пытаюсь оценить обстановку, вглядываясь в местность. Но ничего подозрительного не вижу – ни движения, ни вспышек, ни силуэтов.
И вдруг из-за спины раздаются выстрелы.
Пули ложатся между мной и Краузе. Я мгновенно переворачиваюсь на спину и вижу в окне кунга гуляющий ствол автомата и чью-то руку в чёрной перчатке. Кричу не своим голосом.
Рука с автоматом тут же исчезает. Умолкает пулемёт БТРа. И наступает тишина.
«Вот так крикнул», – проносится у меня в голове.
Сердце колотится. Ладони вспотели. Лежу на спине, смотрю в небо – туда, где только что спаслась маленькая птичка. Небо отстранённое, безучастное, словно оно совсем не замечает, что творится внизу.
«И что я здесь делаю, – как будто шепчет кто-то. – Что делают Машков, рыжий десантник и лейтенант Краузе со своим пистолетиком?» В эти минуты хочется крикнуть: «Войне – нет! Миру – да!»
Но что это? Откуда такой жуткий запах? Противный, рвотный, ни с чем не спутаешь. Ну и вонь! Первая мысль, внезапно пришедшая в голову, – «медвежья болезнь»! Сердце снова забилось быстрее. Какой позор… неужели это со мной?
Перевернувшись на живот, незаметно ощупываю себя – вроде всё в порядке. Но дурной запах усилился. Он идёт справа, со стороны Краузе. Плечи его приподняты, смотрит исподлобья, усы слегка опущены. Он тоже принюхивается. На меня накатывает злорадство: вот, значит, кто! И, вслух, с улыбкой:
– Что за запах?.. Откуда он?..
Краузе приподнимается, ощупывает себя, и вдруг его лицо искажается брезгливой гримасой. Правый сапог и коленка брюк – в дерьме. Он растерян, расстроен, подавлен.
– Запасные штаны есть? – спрашивает тихо.
– Есть, – глухо отвечаю я.
Происходящее казалось мне каким-то немым спектаклем. Вокруг всё замерло. Птицы улетели. Казалось, что все, кто был здесь, спасаясь от беды, исчезли вместе с ними. А в доме? Кто там? Как им там? А если это мирные люди? А может, там никого нет? Мне хотелось, чтобы там никого не было. Интуиция подсказывала: что-то здесь не так, мы ошиблись, нам показалось…
Внутри меня зреет возмущение. Моя «первая» часть словно обрела вторую и слилась с ней в гармонии, хотя в любой момент она могла вновь отделиться. Я встаю во весь рост – и все следуют моему примеру. Может, кто-нибудь скажет: «Что это было?..»
– Вчера нас в этом месте обстреляли, – простуженно хрипит младший сержант. – И вот опять. – Он кивает в сторону «Камаза».
Я смотрю на его поломанные борцовские уши, потом на «КамАЗ». Колёса простреляны, из бочки на дорогу тонкими струйками льётся солярка. Вижу водителя, окружённого со всех сторон солдатами, и Ольгу, присевшую на корточки, она пытается помочь.
Не понимаю, почему мы расстреляли дом справа. Водитель ранен в левое плечо, колёса КамАЗа пробиты с левой стороны. «Значит, стреляли слева», – проносится в голове.
Ищу глазами лейтенанта Вырвихвоста. Вижу его голову в шлемофоне, выглядывающую из командирского люка. Зову, но он меня не слышит. БТР разворачивается и, переехав дорогу, открывает огонь по ближайшему дому.
Солдаты гурьбой бегут на другую сторону дороги, стреляя на ходу. Вперед вырываются двое, мчались к деревянным воротам, возле которых стоит зелёная «Волга» ГАЗ-21. Вдруг солдат, стоявший рядом со мной, метает гранату в её сторону. Радиус поражения – 25–30 метров. Я мысленно просчитываю: бегущие солдаты попадают под осколки.
– Ложись! – кричу.
Десантник, бежавший впереди, оборачивается, я вижу его скуластое лицо. И он спотыкается, падает. Взрыв.
Он поднимает голову. Жив! Пронесло! У меня отлегло от сердца.
Подходим к калитке. Она закрыта. Солдаты, столпившись у неё, не знают, что делать. Рядом горит «Волга», языки пламени едва не касаются нас. Наконец дверь поддаётся – и мы входим во двор.
Большой дом, рядом ещё один поменьше, и низенький сарай с камышовой крышей, в котором, судя по блеянию, держат домашний скот.
Вдруг щекастый рыжий десантник, стоявший рядом со мной, вскидывает автомат и стреляет в окно на втором этаже. Его товарищ бросает туда гранату. Из дома выбегают люди: женщины, дети – один меньше другого – и тщедушный старичок с куцей бородкой. Крики, слёзы.
Поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Пахнет пылью, порохом и тротилом. Навстречу идёт младший сержант со сломанными ушами.
– Лучше не ходите, – предупреждает он.
Дверь в комнату открыта. Возле окна на полу лежит девушка в цветастом платье. Оно слегка задрано, обнажая светло-бежевые шелковые шаровары. Правая рука полусогнута и закинута за голову, в левой – цветные нити, тянущиеся к маленькому коврику.
В воздухе висит удушливый запах духов и серы.
Как будто кто-то шепчет: «Вот он какой – пряный аромат смерти!»
На душе тоскливо. Мне не хочется верить в происходящее. Кажется, мозг дал сбой: он словно телекамера, только фиксирует, что происходит вокруг, не интерпретируя, не осмысливая.
Я выскочил из комнаты и мгновенно оказался на улице. Во дворе шум, гам: женщины кричат, рыдают дети. Одиноко стоит рыжий десантник, опустив голову. Видно, что он напуган и растерян. Мне хочется как можно скорее покинуть это место.
Зову лейтенанта Вырвихвоста. Он подходит. Я приказываю:
– Уходим. Посчитайте людей и доложите о готовности к маршу.
– А что делать с этими? – он кивает на рыдающих женщин и детей.
– Как что?.. – в голове пустота. Но слова вырываются сами собой, странные и холодные:
– Извинись, если сможешь.
Я стоял возле своей машины, ожидая, пока лейтенант пересчитает людей, оружие и доложит о готовности к маршу. Тишина. Выстрелов больше нет. Вонючий чёрный дым поднимался от догорающей «Волги».
И вдруг раздалось пение. По дороге шёл мужчина: войлочная шапка, длинная рубаха, штаны и – босиком. Взгляд безумца. Я подумал: скажи такому «убей» – и он убьёт, не раздумывая. А если понадобится, вонзит нож себе в горло. «Может, он и стрелял, а теперь идёт, как ни в чём не бывало», – пронеслось в голове.
Все молча, словно заворожённые, смотрели на него. Он шёл прямо на меня. Подойдя, зачем-то протянул руки, показывая ладони. Как пароль. Повторив этот жест, он стал удаляться.
Кто-то из солдат передёрнул затвор и огрел афганца прикладом в спину.
– Не тронь, – сказал я.
– Видел его глаза? – пробормотал кто-то рядом. – О таких людях говорят: психических заболеваний нет, просто дурак.
Подошел лейтенант и доложил о готовности к движению. Я спросил, что же всё-таки произошло. Он знал не больше меня: кто-то стрелял, но кто и откуда – не ясно.
К таким войнам, когда нет чётко очерченной линии фронта, нас в военных училищах не готовили.
СВЕТ СВЕТЛО-БЕЖЕВОЙ ЛУНЫ
В Кундуз мы приехали, когда уже наступили сумерки. На въезде стоял пост, и регулировщик показал, куда ехать – на аэродром. Свернули направо и вскоре оказались возле взлётной полосы. Рядом стояла военная техника. Мы остановились. Подошёл командир комендантской роты, старший лейтенант Трегук, и указал место, где можно остаться до утра.
– Завтра разберёмся, – сказал он. – Штаб и политотдел будут стоять здесь. Дальше – разведбат. А с другой стороны 149-й полк… Сухпай есть или голодные?
– Всё есть. Не волнуйся, – успокаиваю, и взгляд невольно уходит в ночную местность, где предстоит служить. Большое плато, вдали – контуры тёмных гор, отроги Гиндукуша. И вдруг непонятное ощущение, словно кто-то наблюдает за мной. Совсем рядом, кажется, протяни руку – и достанешь до большой светло-бежевой луны. Странное чувство. Небо то и дело озаряют сигнальные ракеты; на фоне луны они кажутся крошечными вспышками.
Неожиданно накатывает усталость. Не раздеваясь, ложусь на пол, укрываюсь шинелью и погружаюсь в сон. В голове, словно мозаика, складываются картинки: большой дом, рыжий солдат, тёмно-синее поле с золотисто-жёлтыми цветами, мама… Она вышивает крестиком и вдруг роняет клубок синих ниток мулине. Нитки катятся по полу, и мы с котом наперегонки пытаемся их поймать, но девушка в серебристо-лиловом одеянии опережает нас и с доброй улыбкой подаёт их мне. Губы приоткрыты, глаза слегка прищурены. Никогда не видел такой лучезарной улыбки: кажется, она исходит из самого сердца. Но вместо того чтобы радоваться, как эльф, я чувствую тревогу – меня пугает её всепроникающая улыбка…
Проснулся от собачьего холода. Зловещее послевкусие сна держалось ещё мгновение. Вышел на улицу. Уже забрезжил рассвет, и луна, теперь серый круг, вырезанный из бумаги, больше не казалась такой красивой и загадочной.
… Утро серое и тоскливое. Тяжелая техника вспахала землю – вокруг непролазная грязь, месиво. Умыться нельзя – нет воды… Кое-как привожу себя в порядок и иду на поиски места для редакции и типографии. Идея расположиться рядом со штабом и политотделом, не кажется мне удачной. Срабатывает инстинкт: быть подальше от начальства и поближе к кухне. Иду по новенькой взлетной полосе из зеленого рифлёного железа к водонапорной башне, рядом с которой растут большие живописные сосны. Сосны светолюбивы. Значит, место должно быть хорошим. Поблизости приличное здание аэровокзала. Там наверняка есть электричество. Подхожу к соснам. Они такие же, как те, что я видел когда-то в Крыму. Длинные иголки, крупные коричневые шишки. Перетер иголки в руке – душистый аромат. Пахнут смолой. Решено: здесь и будем стоять.