Николай Бурбыга – Афганский дневник (страница 3)

От этой мимолётной встречи с афганцами осталось странное ощущение. Они смотрели на нас – вооружённых до зубов – как на туристов, путешествующих по их стране, случайных и временных. Не с ненавистью, не со страхом, а с отстранённым любопытством. Я поймал себя на мысли: что ждёт нас впереди? Лёгкая прогулка?..

Через девять лет, в такой же день, я проделаю этот путь в обратную сторону. Будут цветы. Будут улыбки. Будут слёзы тех, кто выйдет нас провожать. Но до этого дня ещё так далеко, что он кажется почти нереальным – как чужая жизнь, о которой пока невозможно даже подумать.

Едем медленно. Дорога забита военной техникой и бардухайками. Смеркается. Указатель – впереди населенный пункт Пули-Хумри. Подъезжаем. На развилке совместный пост – наши и афганские военные. Среди них капитан Попов. Он из моего уже бывшего 122-го полка.

– Прямо – дорога на Кабул. Через перевал Саланг, – уточняет он, показывая рукой. – Тебе в Кундуз – налево. Там уже штаб, политотдел. Но ночью двигаться нельзя. Приказ. Съезжайте на обочину, утром пойдёте с колонной.

– Как обстановка? Стреляют?..

Он пожимает плечами – жест привычный, выученный.

– Пока тихо. Но расслабляться не стоит. Не все афганские военные приняли новое правительство. На днях артиллерийский дивизион поднял мятеж. Подавили. Кто остался жив – разбежались. Теперь бродят где-то поблизости.

Он на секунду замолкает, смотрит в сторону гор, будто прислушивается.

– А что у них на уме, – добавляет уже тише, – один Аллах знает.

Эти слова повисают в воздухе. Мы киваем, хотя и так всё понятно. Ночь здесь – не время для дорог. Ночь здесь принадлежит тем, кто знает тропы.

Едем вперёд. Вскоре показывается колонна техники, которую ночь застала в пути. Съезжаем на обочину и встраиваемся за крайней машиной – ПАРМ, подвижной ремонтной мастерской. Глушим двигатель. Наступает внезапная тишина, в которой ещё долго звенит гул дороги.

Я выхожу из машины. Пахнет кочевой жизнью: дымится походная полевая кухня. Повар в белой куртке поверх шинели раздаёт кашу в солдатские бачки. Пар поднимается в холодном воздухе, смешиваясь с запахом дыма и солярки.

Осматриваюсь. По дороге проходят местные жители. Смотрят на нас с любопытством. На улыбку отвечают улыбкой – просто, без опаски. Подходит старушка, на вид лет восьмидесяти. С ней двое подростков. На афганку она не похожа: ни шаровар, ни чадры. В облике – что-то до боли знакомое. И когда она поздоровалась, я понял: не ошибся – русская.

Разговорились. Ещё в тридцатые годы она вышла замуж за афганского лётчика, учившегося у нас, в Союзе. Приехала к нему на родину. А вскоре – авиационная катастрофа. Муж погиб. Она осталась одна, с двумя маленькими дочерями. Девочки выросли, обе стали учительницами. Эти мальчишки – её внуки.

Она говорила спокойно, без надрыва, и по уже не по-русски смуглым щекам тихо текли слёзы. Я подозвал Машкова и попросил принести несколько банок сгущёнки. Хотелось сделать для неё хоть что-нибудь – пусть даже такую мелочь.

Прощаясь, она всё не уходила и просила беречь себя. Она прожила тяжёлую жизнь – это читалось во взгляде, в глубокой, усталой печали. Мне было больно смотреть на неё, щемило на душе. Может быть, потому что и на чужбине она оставалась русской женщиной – так похожей на мою бабушку, на тех, кто жил там, в теперь уже далёкой России.

Пока я беседовал со старушкой, прапорщик Сапега времени зря не терял. На костре он разогрел тушёнку, заварил чай – ужин был готов. Я ел тушёнку с чёрным хлебом и ловил себя на мысли, что ничего вкуснее сейчас быть не может.

Потом, взяв бутылку водки – Сапега запасся ещё в Термезе двумя ящиками и хранил их в прицепе, – я отправился искать подполковника Ершова, чтобы поблагодарить его за Ольгу.

Артиллеристов нашёл в начале колонны. Ершов стоял в кругу своих офицеров. Увидев меня с бутылкой, улыбнулся – вот, мол, как надо в поход ходить. Для порядка, набивая себе цену, посетовал, что я его заставил поволноваться: уже, дескать, собирался отправить даму назад пешком.

Бутылку разлили. Ершов поднял стакан, обвёл всех долгим взглядом и, с иронией, сказал:

– Поздравляю, товарищи офицеры, с началом «столетней войны».

Пили молча. Закусывали откуда-то появившимися малосольными огурцами. Никто не смеялся, не комментировал – слова прозвучали слишком точно, чтобы превращать их в шутку.

Потом я не раз вспоминал первые дни в Афганистане и этот первый тост Ершова. Сравнивал начальные впечатления с тем, что произошло позже. Тогда ещё невозможно было представить всю сложность афганской «кухни». Бульон только начинал закипать – как в солдатском котле, которому нужно время, чтобы сорвало крышку и всё содержимое выплеснулось наружу.

Стемнело быстро. На небе выступили звёзды. Первая ночь на обочине.

Я подошёл к своей машине. Все уже устроились в прицепе, не спали только старший лейтенант Малышев и прапорщик Сапега – ждали меня. Я предложил лечь в кунге. Бросили матрасы прямо на пол, не раздеваясь, улеглись. Уснул я мгновенно – словно провалился в бездну.

Сквозь сон вдруг прорвался шум: лязг танковых гусениц, голоса, крики. Я не сразу понял, что происходит. Пол подо мной пришёл в движение, и я вместе с матрасом полетел к двери. Вскочил и выпрыгнул из машины на землю.

Всё ещё темно. Над головой – яркие звёзды. Резко пахнет соляркой. Наш прицеп стоит поперёк дороги. Те, кто в нём спал, столпились рядом, перебивая друг друга, рассказывают, что случилось. Из обрывков фраз складывается картина: шла афганская танковая колонна. Последний танк в темноте налетел на прицеп, едва не перевернул его, пробил себе бак – по дороге тянется чёрный след солярки – и ушёл дальше.

Впрочем, силуэты уходящих танков я вижу и сам: они растворяются в ночи, словно ничего и не произошло.

Вот уж действительно – не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

Прицеп оттащили к обочине – фаркоп был сломан – и снова легли спать. А утром обнаружили, что в ночной суматохе кто-то под шумок утащил канистру со спиртом. Больше всех сокрушался Сапега. В тот момент он напоминал кошевого атамана, у которого увели бочонок с золотом.

После завтрака колонна ушла. Остались мы да машина ПАРМ с техническим экипажем. С их помощью быстро починили кольца крепления и фаркоп. После обеда подошёл капитан Попов с лейтенантом-десантником – Семёном Вырвихвостом, фамилию которого трудно забыть. Попов предложил идти в Кундуз в составе колонны «наливников» из 56-й десантно-штурмовой бригады.

– Они здесь уже месяц, – сказал он. – Освоились. С ними будет безопаснее.

Предложение пришлось кстати. Я переговорил с лейтенантом, и мы договорились так: он идёт впереди колонны на БТРе, я – в хвосте.

Вскоре подошли «КамАЗы». Одиннадцать машин и бэтээр сопровождения. Трогаемся. Мы замыкаем колонну.

В кабине тепло и почти уютно: работает печка, да и солнце пригревает сквозь лобовое стекло. Впереди – Баглан. Мы въезжаем в город. Мирная жизнь. Фруктовые ряды базаров под камышовыми крышами, женщины в чёрных балахонах, чумазые, одетые не по сезону дети. Вдоль дороги, на корточках, с безразличным видом сидят мужчины и, словно коровы, жуют траву – насвай. Куда-то спешат лошади и ослы, запряжённые в повозки, велосипедисты норовят проскочить прямо перед машиной.

ЧТО ЭТО БЫЛО?

Выезжаем из города. Вдоль дороги – деревья, густой кустарник, дома встречаются всё реже. Я чувствую, как меня начинает клонить в сон. Зачем-то надеваю каску. Советую Машкову держать дистанцию – мы идём с прицепом. И начинаю дремать.

Сквозь дрему вижу лесную просёлочную дорогу. На ветках деревьев – сплошная белая паутина. Я пытаюсь пробиться сквозь неё…

И вдруг – визг тормозов.

Меня швыряет вперёд, головой бьюсь в лобовое стекло. Боли нет: каска спасает, но стекло мгновенно покрывается мелкой сеткой трещин. Перед нами – бочка «наливника», за которым мы ехали.

Но где Машков?

Его нет в кабине. Водительская дверь распахнута. Слышна пальба. И тут появляется Машков. Он молча тянет автомат из-за спинки сиденья – застрял. Дёргает, наконец вырывает и, бросив:

– Засада. По нам стреляют, – бежит к обочине.

Я вижу, как он распластывается в кювете, бегу к нему, ложусь рядом. Осматриваюсь. Слева от меня, за Машковым, лежат десантники. Они стреляют в сторону дома – метрах в двухстах от нас.

В этот момент мне кажется, что я состою из двух частей. Одна – здесь, в пыли, с гулом выстрелов в ушах. Другая – наблюдает за происходящим как бы со стороны, холодно и отстранённо.

Рядом – выстрел из гранатомёта. Я сжимаюсь, напрягаюсь. Граната попадает в крышу дома. Рыжий сержант, удивительно похожий на моего однокурсника Фёдорова, берёт у товарища гранатомёт и снова целится. Теперь граната ударяет в забор – в воздух летят тяжёлые глиняные ошмётки.

На обочину съезжает БТР и бьёт длинными очередями из КПТВ. Грохот поднимает птиц. Я вижу, как грач мечется от дерева к дереву, потом резко ныряет вниз, летит над самой землёй и, тревожно каркнув, уходит вверх – за верхушки.

Молодец, ушёл, – почему-то радуюсь я.

И тут же спрашиваю себя: что происходит?.. Где противник?

Я задаю этот вопрос рыжему десантнику. Он лишь пожимает плечами.

Но тогда почему мы стреляем?..

Подбегает лейтенант Краузе. Ложится рядом со мной и тоже зачем-то стреляет из пистолета – коротко, вслепую. Машков зовёт Стасенко, который вместе со всеми сидит в кунге: