Николай Бурбыга – Афганский дневник (страница 2)

Мой опыт подсказывает: с этим будет посложнее – поэт, любит выражаться покудрявее, легкоранимый, обидчив и с завышенной самооценкой. Что ж, будем подстраиваться друг под друга. Опыт у меня уже есть.

Пообщавшись с офицерами, понял: как и я, дилетанты, далекие от журналистики, за исключением прапорщика военкора-самоучки, который умеет строчить заметки и отсылает их веером в военные издания в надежде, что где-нибудь все равно «выстрелит», напечатают.

Термез, захолустный город, вмиг превратился в прифронтовой, на время став перевалочной базой для тех, кто ехал служить в Афганистан. Военных можно было встретить на каждом шагу. Основной достопримечательностью в городе был гарнизонный Дом офицеров с просторным танцевальным залом. Вечерами там было много женщин, молодых и во цвете лет, и военных, которые отличались друг от друга не только внешне, но и количеством и размером звезд на погонах. А еще в буфете Дома офицеров можно было вкусно поесть.

Вечером иду на ужин. Прохожу мимо танцевального зала. Молодые офицеры-десантники, став в круг и положив руки друг другу на плечи, молча танцуют что-то свое. Лица сосредоточенны и строги. Так древние охотники танцевали возле костра. От десантников исходит мощная энергетика. Такой мужской сплоченности я никогда раньше не видел, и мое предубеждение, что десантники ничем не лучше других военных, просто у них больше понтов, словно испаряется.

… Много лет спустя, вспоминая те дни, задним умом корю себя за то, что ленился вести дневник. Хотя дневник завел. Вот первая запись. «Термез. 13 февраля 1980 года. Завтра едем «за речку». Эта запись сохранилась в моем блокноте. Но ошибся с датой. Поспешил. 14 февраля «за речку» ушел штаб дивизии, политотдел и отдельный разведывательный батальон. Редакция осталась. Имущество не помещалось в одной машине. Нужен прицеп. День потратил на поиски прицепа. Нашли на одном из предприятий города. Директор готов «подарить» его нам, но просит за него канистру спирта. Уговорили за полканистры. Согласился. Мы довольны. Прицеп новый, крытый тентом. И спирт не весь ушел. Он нужен для протирки селеновых пластин. Так записано в технико-эксплуатационном формуляре типографии.

Смеркается. Проверяю готовность к маршу. У меня на руках список фамилий тех, кто завтра сможет пересечь границу. Он заверен печатью и подписью Лозовского. В списке нет только Ольги, машинистки-корректора. У нее нет паспорта, собираясь впопыхах, забыла его, и я не смог внести ее в список. Надеюсь на авось, может, пронесет. Не на прогулку же едем, успокаиваю себя. Вдруг подходит гренадерского вида незнакомый офицер. В руках держит большой баул и чемодан, который мы зовем «оккупационным». Представляется:

– Старший лейтенант Малышев… Вы завтра в Кундуз?.. Возьмите меня с собой.

– Откуда столько добра?

– Из Германии. Домой в Ленинград не поехал. Сразу сюда. И все равно опоздал. Штаб ушел… В чемодане форма. В сумке – меховая шуба жене. Отвезу летом, во время отпуска. Или с оказией передам.

У офицера голубые глаза, доброе лицо с ямочкой на подбородке. Мне нравится его искренность, простота. Мы долго с ним беседуем. Он рассказывает про службу в Германии. С его слов я понял, почему многие офицеры стремились там служить. Привлекал их не только бытовой комфорт, высокий уровень жизни – пивные гаштеты и свиная ножка, но и боевая подготовка, которой там уделялось повышенное внимание.

Уже ночь. Пора ложится спать, завтра ранний подъем. Но в машине холодно. Не работает бензоэлектрическая печка. Пришлось провозиться с ней полночи. Прапорщик Сапега с водителем Машковым разобрали ее, почистили и поставили на место. Включили – заработала. Температура поднялась, и можно было снять шинели.

ДОРОГА ЗА РЕЧКОЙ

Рано утром, позавтракав на скорую руку, двинулись к переправе. Возле понтонного моста много военной техники. Пограничный контроль. Как быть с зайцем, который сидит в машине? Вижу: колонна машин, в них – солдаты. Командир артиллерийского дивизиона подполковник Ершов – мой знакомый. Подхожу и прошу выручить – взять к себе девушку. К моему удивлению, он быстро соглашается, только просит потом не забыть ее забрать. Набрасываем на Ольгу шинель, надеваем каску. В таком облачении она ничем не выделялась среди солдат-артиллеристов, сидевших в кузове. Подошел офицер-пограничник со списком в руках, мельком заглянул в кузов и, не считая, пошел вдоль колонны. Вскоре беглый осмотр закончился, поднялся шлагбаум, и колонна двинулась. Пока я шел к себе, подтянулась рота химической защиты. Пришлось становиться ей в хвост. Артиллеристов не было видно. Они проехали понтонный мост и уже были «за речкой».

Наконец и наш черед. Впритык подъезжаем к шлагбауму. Капитан, едва взглянув на список, который я ему протянул, дает «добро» на проезд. Знал бы, что все так просто, Ольгу не пересаживал. А теперь, где ее искать?..

Громыхая на стыках, быстро проскакиваем железный мост. Въезжаем на чужой берег. Порт Хайратон: речные краны, портовые сооружения, дома – все позади. Жадно всматриваюсь в местность. Какая скучная на цвета природа! Песочные, серые тона преобладают. Они во всем – заборы, дома, пески, поля. И только вдали силуэты гор. Цветовая гамма от охристо-серого до бурого. Выглядят загадочно и молчаливо. На обочине два старых советских танка. Солдаты в форме мышиного цвета с загорелыми лицами. У одного в руке закопченный чайник. Приветливо машет рукой. По встречной полосе дороги идет ослик, навьюченный двумя тюками и увесистой связкой хвороста. Рядом с ним старик. Высокий тюрбан на голове, в длинном пиджаке, в коротких по щиколотку штанах и резиновых калошах. Вдоль дороги несколько глиняных построек с плоскими крышами. То ли дома, то ли сараи. Редко встречаются низкорослые деревья, больше похожие на кусты. Потом становится и вовсе пустынно. Слева и справа безжизненные пески.

Впереди кишлак. На обочине стоит группка людей. В руках они держат красное полотнище. На нем по-русски: «Здравствуйте! Добро пожаловать!» Улыбаются приветливо. Машков опускает стекло и высовывает руку, чтобы ответить. «Следи за дорогой!» – требую строго. Машина тяжелая, с прицепом, а я пока не знаю, какой он водитель.

Проехали с десяток километров, вдруг вижу впереди на обочине колонну машин с пушками. Артиллеристы. Радуюсь – молодцы: догадались остановиться. Подъезжаем. Становимся в хвосте. В средине колонны стоят офицеры, среди которых подполковник Ершов. Подхожу. Ершов не скрывает радости, широкая улыбка, он облегченно вздыхает, когда Ольга сбрасывает с себя шинель и возвращает каску, а солдаты, напротив, расстаются с нашей «десантницей» с сожалением.

Вместе с Ольгой возвращаемся к своей машине, идем вдоль колонны. Вдруг из последней машины на обочину прыгает солдат, чуть не сбив меня, и сломя голову несется в поле. Отбежав метров двадцать, он, задрав шинель, садится на корточки. Местность открытая – ни кустов, ни деревьев. Спрятаться негде. Солдаты подшучивают, острят, сыплют советами, чтобы был осторожен, а то ненароком вон из-за той горочки подстрелят. Кто-то бросает толстую книжку. Узнаю по обложке: солдатский учебник для политических занятий. Слышится хохот: «Отстанешь – будет что читать…»

Колонна начинает движение. Солдату явно не до смеха. Сделав свое дело, торопливо рвет листы из учебника и в последний момент успевает вернуться на свое место в машине. Его лицо освещает улыбка. Он счастлив.

– Дело житейское, – говорит Машков сочувствуя.

– Бывает, – соглашаюсь с ним, – вот только книгу испоганил.

Машков смеется:

– Использовал по назначению: подтерся звериным лицом империализма. Там, где о пиндосах пишут.

– Кто такие пиндосы?

– Мой замполит так америкосов зовет.

Машков давит на газ, чтобы не отстать от колонны.

– Значит, говоришь, пиндосы… А почему из разведбата ушел?

– Да подрались мы. Не так ответил взводному. Он меня гнобить стал. Придираться. Я не выдержал – врезал. Хорошо, что Афган, а мог и в дисбат загреметь.

Монотонно гудит двигатель. Встречных машин почти нет. А если и попадаются – свои. Но чем дальше на юг, тем чаще на дороге появляются афганские «бардухайки», раскрашенные во все цвета радуги. Машков уже знает: афганцы разрисовывают машины, чтобы отпугивать злых духов, и считает это средневековой дикостью. Ему кажется, что краска только подчёркивает убожество – облупленный металл, кривые борта, привязанные верёвками двери. Но афганцы, сидящие за рулём, выглядят спокойно, почти торжественно, словно уверены: духи действительно боятся зелёных полос и красных цветов.

Машков отворачивается, щурится от солнца. Дорога тянется бесконечной лентой. По обочинам – выжженная земля, редкие кусты, чёрные силуэты гор вдали. Иногда попадаются дети: босые, худые, с большими глазами. Они смотрят молча, не машут руками, как раньше, – просто провожают взглядом колонну.

В Айбаке колонна упёрлась в автомобильную пробку. Мы остановились. Я вышел из машины, чтобы размять затёкшие ноги. Неподалёку толпа мужчин, сомкнувшись в плотный круг, неистовствовала: свист, крики, визг. Я подошёл ближе. На самодельной арене дрались два петуха. Они подпрыгивали, сталкивались, били друг друга клювами и шпорами, отскакивали – и снова бросались в драку, словно не могли остановиться. В этой яростной, бессмысленной схватке было что-то завораживающее и тревожное одновременно. Досмотреть бой я не успел: колонна тронулась, и нужно было торопиться.