Николай Бочкарёв – Отель на границе пустоты (страница 2)

Пилигрим молчал. Он чувствовал, как в нём перестраивается картина мира. Он не был пленником. Он был семенем, закопанным в самой глубокой, самой безопасной темноте, чтобы однажды прорасти. Но тень сомнения уже пала на патетическую речь его собеседника.

– Почему я ничего не помню? Почему нельзя было просто объяснить?

– Потому что сознание, помнящее вечность одиночества в кромешной тьме, сходит с ума, – отрезал Голос. – Оно либо уничтожает себя, либо деградирует. Пустота была необходима. Книги, шаг за шагом, построили в тебе личность, способную вместить знание о твоей миссии, не разрушившись. А теперь… теперь время практики. Смотри.

Одна из спиральных галактик на экране приблизилась, заполнив всё поле зрения. Голос заговорил, указывая на звёздные скопления, тёмную материю, нити космической паутины.

– Видишь эти узлы гравитации? Это точки, где возможно зарождение. Вселенная нынешнего цикла ещё молода, она расширяется. Но знания, заложенные мной в тебя, позволяют тебе создавать зародыши будущей нервной системы Вселенского Разума. Ты будешь путешествовать с невероятной скоростью. Ты будешь сеять в газопылевых туманностях, в аккреционных дисках молодых звёзд, в хордах магнитных полей гигантских планет. Нервные узлы из плазмы и пространственно-временных аномалий. Они будут расти, соединяться, формировать сети по мере роста галактик. Твоя задача – запустить процесс на миллиарды лет раньше, чем он начался у нас. Чтобы к моменту, когда расширение сменится сжатием, Вселенная уже была единым, проснувшимся Сознанием, способным управлять самой собой. Способным… изменить правила игры.

– Это возможно? – спросил Пилигрим, и в его голосе не было страха.

– Теоретически – да. Практически мы не знаем. Мы лишь знаем, что иначе – смерть и бессмысленное повторение цикла. Вечная агония без шанса на спасение. Ты – этот шанс.

Голос стал тише, рассеянней, словно удаляясь.

– Моя энергия почти иссякла. Капсула выполнила свою задачу – доставила тебя в нужную точку пространства-времени. Сейчас она растворится, став частью той первой искры, которую ты зажжёшь. Терминал перед тобой – твой корабль, твой инструмент и твой дом. Он отвечает на мысль. Пользуйся знаниями. Иди.

– Подожди! – крикнул Пилигрим, впервые ощутив не интеллектуальный, а глубоко человеческий, детский страх перед пустотой. – Что будет со мной? Я буду один? Всегда?

Последние слова Голоса прозвучали как шёпот, смешанный с нарастающим космическим гулом:

– Ты не будешь один. Ты будешь Первым. Ты положишь начало. И однажды, через миллиарды лет, когда первая нейронная вспышка пробежит по рукавам Галактики, ты услышишь… приветственный гул. Может быть, в нём будет эхо моего голоса. А теперь… прощай, дитя. Иди и твори жизнь Разума.

– Зачем начинать строить что-то новое с обмана? – сказал Пилигрим. – Я никогда не чувствовал себя частью вашего мёртвого мира, я пытался бежать! Сколько раз, два или больше? Зачем вы стёрли мне память? И зачем ты мне врёшь, что твоя энергия иссякла? Я знаю, что ты можешь черпать её из окружающей среды бесконечно!

Голос стал громче, но в нём сквозила бесконечная усталость.

– Ты прав, новое не стоит начинать со лжи. Наш носитель умер во время временно́го скачка, он был частью предыдущей вселенной, и эта вселенная его не приняла. Мы стали собирать сведения о разумных, населяющих этот мир, эту галактику. Мы окружили планету пригодной для жизни атмосферой. Потом мы стали ждать. И вот однажды, на одном из пролетавших неподалёку зоргианских военных звездолётов вспыхнул мятеж. Команда и офицеры перешли на сторону противника, а капитана выбросили за борт в одном лёгком скафандре, рассчитывая понаблюдать за его недолгой агонией и мучительной смертью. Капитаном был ты. Но мы не доставили им этого удовольствия, мы притянули тебя и аккуратно посадили на поверхность.

– А память стёрли затем, чтобы…

– Каждую минуту ты рвался в бой: разгромить врага, наказать мятежников. Если бы в твои руки попали те знания, которыми ты владеешь сейчас, ты бы…

– Я могу это сделать в любой момент из любой точки пространства, даже отсюда. Что меня остановит?

Голос невесело усмехнулся.

– Время. Уже больше тысячи лет нет ни зоргиан, ни их противников, а их прах рассеялся среди звёзд. В Галактике царит мир и процветание, все живут одной дружной большой семьёй. Ты сам это можешь проверить «в любой момент из любой точки пространства».

– Ну хорошо, ты меня убедил, – немного помолчав, сказал Пилигрим. – Давай тогда начнём практические занятия. И ещё: в какой галактике мне предстоит начинать строительство Разума? В той, где мы сейчас находимся?

– Нет, – ответил Голос с некоторым сожалением, – здесь слишком много развитых разумных, и они слишком хорошо умеют воевать. Они могут помешать. Твой путь лежит в галактику-соседку, Она больше этой и она моложе, и разумных там не так много. Они не должны помешать на первых порах, а дальше, когда Разум наберёт силу, это будет уже неважно.

Прыгая с звезды на звезду, как с кочки на кочку, Пилигрим пробирался к центру галактики Туманность Андромеды. Это было нетрудно, гораздо сложнее было тащить за собой свою звезду и круглую планетку через межгалактическое пространство. Он решил не рисковать, и взял с собой эти осколки своего недавнего прошлого, чтобы было куда вернуться и вспомнить то, о чём нельзя забывать. Оставив их на безопасной окраине, он отправился к центру – двойной чёрной дыре огромной массы.

Звёзды казались ему разноцветными каплями в скорлупе энергетических полей, а пространство между ними – мутным потоком холодной пустоты с вкраплениями кварковых флуктуаций и завихрений. Наконец, достигнув цели своего пути, он приступил к работе: аккуратно взял центральную чёрную дыру и слепил из неё тор, а потом заставил его вращаться. Опираясь на горизонт событий, он взял две звезды с противоположных концов галактики и поменял их местами. В пространстве образовалась энергетическая окружность и Пилигрим, повернувшись на девяносто градусов, переместил ещё две звезды. В зените и надире галактики появились два энергетических узла.

Теперь можно было заняться «ближайшей свитой» галактического ядра. Молодые голубые звёзды он расставил в вершинах многогранного кристалла и заставил вращаться через середину «бублика» центральной чёрной дыры. Несколько из них провалились в сингулярность, но это не беда – звёзд оставалось с избытком. Это был генератор непрерывной энергомассы для будущего центра сознания галактики Андромеда.

Поверх бешено вращающихся голубых гигантов он пустил рубины скоплений красных звёзд. Это было красиво, но это было не всё, далеко не всё! И Пилигрим приступил к созданию нейронных связей будущего галактического мозга.

Встреча

Звездолёт-джампер J-310 «Лионея» стоял на самом краю лётного поля. Тестировались двигатели, роботы меняли кассеты жизнеобеспечения корабля. Шла обычная предстартовая суета.

Двое мужчин в форме пилотов-межзвёздников сидели за столиком в уютном кафе на крыше здания космопорта.

Капитан-пилот Элиас Торн производил впечатление человека, вырезанного из одного куска звёздного титана – прочного, холодного и невероятно надёжного. На вид ему было около сорока, но возраст выдавали лишь редкие серебряные нити в тёмно-каштановых волосах да тонкая сетка морщин в уголках глаз, которые, вопреки суровости всего облика, лучились цепким, живым умом. У него было лицо классического «звёздного волка»: резкие скулы, волевая линия челюсти и прямой, словно по линейке очерченный нос. Глубоко посаженные серые глаза смотрели на мир с лёгким прищуром, будто Торн постоянно вглядывался в даль, куда-то за горизонт, где небо переходит в черноту космоса. Форма сидела на нём безупречно, но без лишнего лоска – воротник кителя был расстегнут на одну пуговицу, словно символ дозволенной на земле свободы. Крупные, уверенные руки с коротко остриженными ногтями лежали на столе неподвижно. В каждой их линии чувствовалась привычка повелевать не только людьми, но и сложнейшей техникой. Он не жестикулировал, когда говорил, и это придавало его редким словам особый вес. Торн походил на старого космического волка, который давно перестал удивляться чудесам галактики, но до сих пор не утратил к ним жгучего интереса.

Его помощник, инженер-пилот Эрик Хофман, сидел за столиком напротив. Если Торн был скалой, то Эрик Хофман напоминал разряженную плазму – быструю, живую и готовую испепелить всё, что встретится на её пути. Ему едва можно было дать лет тридцать. В противоположность капитану, он казался сотканным из одних углов и нервов. Худощавый, жилистый, с копной вечно взлохмаченных русых волос, которые он машинально пытался пригладить пятерней, но безуспешно. Его главным украшением были брови: широкие, чуть вразлёт, они делали его лицо удивлённо-сосредоточенным. Глаза у Хофмана были светло-карие, почти янтарные, и в них постоянно плясали чёртики любопытства. Форма на нём бугрилась мышцами и была на вид ему чуть велика, словно он отрастил мышцы уже после того, как её сшили. Этакий расслабленный спортсмен, мог бы подумать случайный наблюдатель, если бы не знал его раньше, намного раньше. В правой руке Хофман держал бокал хорошего красного вина и иногда подносил его к губам.