Николай Бочкарёв – Отель на границе пустоты (страница 3)

Лёгкий ветерок колыхал парусиновый тент над головой, из-за облаков, едва проглядывая, нежарко светило местное жёлтое солнце. Недавно прошёл дождь, и пахло свежестью и прибитой пылью. Всё почти как на Земле, только вот планета эта называлась Последний Порог, а звезда класса G, вокруг которого она вращалась, называлась Последнее Солнце. Дальше была пустота протяжённостью около 2,5 миллионов световых лет до соседней галактики М31 Туманности Андромеды. Эти миллионы световых лет джампер преодолевал за два месяца с небольшим. А потом начиналась рутинная работа длиной почти три года – выявление и описание пригодных для жизни звёздных систем.

Конечно же, Торн и Хофман летали туда не одни – сотни тысяч джамперов бороздили просторы соседки-галактики, занимаясь этим скучным, но таким нужным делом. «Экспансия» – так называлась галактическая программа переселения в соседнюю галактику. Млечный путь под руководством Совета быстро развивался, а его население, получив всеобщее долголетие, нуждалось в расширении «жилплощади».

Капитан давно закончил обед и смотрел на огромное лётное поле, забитое тысячами разных кораблей: транспорты, буксиры, быстроходные яхты и красавцы-корветы. Но большинство из них составляли такие же джамперы, как «Лионея». Они массово возвращались из Туманности Андромеды, меняли кассеты обеспечения и шли дальше вглубь Млечного Пути.

Бокал опустел, Хофман поставил его на стол и тоже стал смотреть на лётное поле.

– Командир, как ты думаешь, почему нас всех отозвали назад? Возвращаются все, даже те, кто был в пятилетнем рейде. Какие будут твои соображения?

– Наверное, они получили приказ, – рассеянно промолвил Торн, думая о чём-то своём.

－ А если серьёзно, командир? Мы ведь только одни вернулись вовремя, а все остальные – по авралу! Такого раньше никогда не было.

– Эрик, мы с тобой вернулись из нашего первого рейда, а ты уже рассуждаешь: раньше! Раньше мы с тобой сидели в консервной банке и думали, что летим в рукав Персея.

– А ещё потом бегали по лесам, притворялись богачами и дрались с пауками.

– Да ладно, дрались. Скорее присутствовали при разговоре давних знакомых.

– А потом был Великий Суд и вся та мерзость, что всплыла наружу. (см. роман «Почти девяносто градусов»)

Торн не ответил. Он не хотел вспоминать это, то время, когда справедливость спустилась на Землю с неба, и чужие сильные руки задушили поганую гидру спятивших властелинов Земли. Чужие руки, не свои. Не справились сами, не хватило духу. И не важно, что именно их отряд собрал все неопровержимые доказательства, все имена преступников и координаты преступных лабораторий. На душе остался осадок, и время было не властно над ним.

– Ещё одна загадка, ещё одна проклятая загадка.

– Ты о чём, командир?

– Я о том, что все беспрекословно исполняют приказ. Это, конечно, хорошо, дисциплина и всё такое, но почему никто не спросил у начальства напрямую, что всё это значит?

– Но ведь ты же спросил?

– И что? Мне сказали: «Ваш корабль остаётся на Пороге до особых распоряжений». И ни слова больше. И ещё: мы ждём каких-то очень важных пассажиров…

– Только пассажиров нам ещё не хватало… – пробурчал Хофман. – Нашли, блин, карету с мягкими сиденьями!

Он собрался встать из-за стола, как вдруг у капитана запищал коммуникатор. Он поднёс его к уху, послушал и сказал:

– Идут наши пассажиры. Через пару минут будут здесь.

Облака над космодромом разбежались в разные стороны, и вдруг неумолимо сверкнуло полуденным светом Последнее Солнце. Его свет заиграл в стеклянных витринах, распался на блики на мокрых листьях деревьев.

Торн и Хофман повернули головы ко входу в кафе.

Их было трое. Среднего роста мужчина в генеральском мундире шёл под руку с женщиной. Чуть позади шагал высокий крупный мужчина в штатском костюме.

Мужчина в генеральском мундире был среднего роста, сухощав и подтянут – в нём чувствовалась та особая, пружинистая собранность, что выдаёт человека, привыкшего полагаться не на грубую силу, а на быстрый ум и молниеносную реакцию. На вид ему можно было дать чуть за тридцать, хотя уверенная пластика движений говорила о зрелости, намного превосходящей годы. Короткая армейская стрижка открывала аккуратный затылок и высокий лоб, а короткие чёрные волосы чуть завивались у висков.

Но главным, что сразу бросалось в глаза, были усы. Красивые, густые, с залихватским изгибом на кончиках кверху – они придавали его лицу выражение неуловимого лукавства. Казалось, этот человек только что сошёл со старинной гравюры или сыграл роль благородного авантюриста в приключенческом фильме. Однако стоило заглянуть ему в глаза – тёмные, глубокие, с прищуром человека, который видит вас насквозь за одно мгновение, – как становилось ясно: за этой усатой беззаботностью скрывается острый, как бритва, аналитический ум.

И всё же в следующую секунду он мог неуловимо измениться. Опустить взгляд, чуть расслабить плечи, тронуть губы в добродушной, даже простоватой улыбке – и вот перед вами уже не генерал, а свой в доску парень, каких полно в любой портовой забегаловке. Эта мгновенная смена масок, почти неуловимая для постороннего взгляда, выдавала в нём породу людей, для которых умение быть разным – главное оружие. Он шагал легко, чуть пружиня на носках, и во всей его фигуре сквозила готовность к любому повороту событий, будь то дипломатический приём или рукопашная схватка в тёмном переулке.

Тот, что держался чуть позади, ступал тяжело, но с той особенной, кошачьей плавностью, какая бывает только у людей, прошедших настоящую войну. Крупный, широкоплечий, с руками, которые, казалось, созданы не для того, чтобы носить саквояж, а чтобы сворачивать горы – или сворачивать шеи врагам. На вид ему можно было дать не больше пятидесяти, хотя жизнь нарезала на его лице глубокие борозды: у рта, у переносицы, у глаз, которые смотрели на мир с усталой, но неутраченной зоркостью.

Дорогой костюм сидел на нём хорошо, но чувствовалось, что человек этот привык к другому: к камуфляжу, к грубой ткани, к ремням с подсумками. Широкие плечи распирали пиджак при каждом движении, а тяжёлые кисти рук с крупными, узловатыми пальцами то сжимались в кулаки, то расслаблялись – машинально, по привычке человека, который всегда готов к бою.

Но не физическая сила была в нём главной. В нём чувствовалась сила иного рода – та, что копится годами партизанских рейдов по тылам врага, та, что закаляется в огне потерь и в тишине долгих размышлений над историческими фолиантами и трудами коллег. Это была мощь человека, который знает цену жизни и смерти, который смотрел в глаза опасности сотни раз и научился не моргать. Лицо у него было простое, чуть асимметричное, с тяжёлым подбородком и широкими скулами – лицо крестьянина или солдата, но в прищуре серых, чуть навыкате глаз светился острый, насмешливый ум бывшего профессора. Ум человека, который не просто убивал, но и понимал – зачем, почему и какой ценой.

В руке он держал старый, потёртый кожаный саквояж, явно видавший виды. Такие саквояжи берут в долгие командировки люди, которым не нужен багаж – только самое необходимое: смена белья, пара книг и, может быть, то, что не принято показывать на таможне. Он шёл чуть позади от генерала, но в этом чувствовалось не подобострастие охраны, а равное плечо боевого товарища, готового прикрыть спину в любой момент. Он не оглядывался по сторонам так цепко, как профессиональные секьюрити, но казалось, что от его взгляда не укрывается ни одна мелочь – просто опытный зверь всегда знает, где таится опасность, даже когда делает вид, что дремлет.

Та, что шла под руку с генералом, казалась живым анахронизмом – красивой и тревожной загадкой, выпавшей из нормального течения времени. Высокая, почти модельного сложения, она двигалась с той особенной, текучей грацией, какая бывает только у женщин, знающих себе цену и не нуждающихся в доказательствах. В каждом её шаге чувствовалась порода – не надменность, а та естественная стать, что достаётся либо от рождения, либо выплачивается годами испытаний.

На вид ей нельзя было дать больше восемнадцати – и это поражало, почти пугало. Кожа её лица хранила утреннюю свежесть юности: ни морщинки, ни тени усталости, ни намёка на косметику. Чистая линия губ была чуть тронута естественным румянцем, высокие скулы придавали лицу благородный овал, а ясный, открытый лоб казался созданным для венцов или для тяжёлых дум, которые, судя по глазам, она носила в себе постоянно.

Но эту иллюзию девчонки, едва вышедшей из подросткового возраста, мгновенно разбивали волосы. Густая, тяжёлая копна серебра – не блёклая седина, а именно серебро, чистое, благородное, переливающееся на свету – была собрана на затылке в строгий, чуть небрежный узел. Отдельные пряди выбивались из причёски, ложась на шею тонкими змейками, и этот контраст юного лица с абсолютно седыми волосами действовал гипнотически. Седые волосы у юной женщины – это выглядело неправильно, пугающе и притягательно одновременно, как древнее пророчество или фамильное проклятие, ставшее явью.

Глаза её были главным чудом и главной тайной. Широко расставленные, большие, тёмно-серые, с редкими крапинками на радужке, напоминающими звёздную пыль, они смотрели на мир откуда-то из глубины веков. В них читалась мудрость, какую не дают годы, – только жизнь, прожитая на пределе, только потери, только знание того, какова цена человеческой души. И одновременно в них теплилась усталость – глубокая, тысячелетняя усталость, словно она несла на своих плечах груз не только своего поколения. Но когда Марта переводила взгляд на Квентина или на Дедала, в глазах загорался тёплый, живой свет – свет женщины, умеющей любить и помнить.