Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 38)

ужасно медленно. И обернись он ненароком (если бы тотчас не рухнул замысел, об эту пору свершающийся), он бы мог увидеть, как оба молча шли вослед за ним: бог-вестник, провожатый, в капюшоне над светлыми глазами, жезлом в правой и вытянутой чуть впереди руке; трепещущие крылья на лодыжках; и в левой, как на поводке, – она.

И вот сейчас – он обернётся. Ибо она – Эвридика (эври и дике: Εΰρυδίχη); она – нахождение должного, которого – не найти: постигнуто, откажись, ибо – Отец непостижим, постижимое не есть Бог.

Жестоко ли это? Да, немыслимо жестоко.

Она была как в девственности новой, и в лоно женское был вход закрыт, как молодой цветок перед закатом, и даже руки от прикосновений отвыкли так, что прикасанье бога, столь тихое, как у поводыря, мучительным, как близость, мнилось ей. Увы, она была уже не та, о ком самозабвенно пел поэт, - Не аромат и островок постели, не принадлежность мужа, наконец. Распущена, как длинная коса, отдавшаяся, как упавший дождик, и роздана стократно, как запас, - она была лишь корнем. И когда бог стиснул руку ей и закричал, от боли задрожав: ‘Он обернулся!’, она сказала, как спросонок: ‘Кто?’ А вдалеке, где зазиял просвет, виднелся некто темный, чье лицо никто бы не узнал. Стоял, смотрел, как на полоске луговой тропинки бог-вестник молча повернулся, чтобы проследовать в слезах за тихой тенью, что шла назад по этой же дороге, запутываясь в погребальных лентах, - смиренна, терпелива и кротка.

Итак – он идёт. Он выглядит как человек. Более того, он говорит как человек. Он из-рекает этот человеческий мир, и миру ничего не остаётся, кроме этого из-речения.

Цыбин – очнулся. Он больше не был – ни поэтом на мосту (между мирами), ни в темнице собственного (перед мумификацией заживо) – тела, ни (даже) наблюдателем за смертью бессмертного Первомужчины и горем не знающей смерти Первоженщины.

Душегуб-разночинец Цыбин – пришёл в себя; быть может – в тот самый миг, когда посреди одного из перегонов между Санкт-Ленинградом и Москвой Наташенька сообщила ему, что оставляет его и далее он (следует) – совсем один.

А чего он мог ждать от женщины-полумультяшки?

Женщина (дочь Евы) – как всегда очень вовремя и очень правильно мужчину предала (его собственным изменениям и изменам); со временем – у него будет время понять (в мастерской пьяного Крякишева): будь на её месте Лилит, всё совершилось бы так же, но – многожды значимей.

Настоящая жизнь стала (бы) ему ясна: стало (бы) ясно, что её у него – попросту нет. С этим следовало как-то поступать.

Поступить – тоже было возможно единственным (предопределённым – и не единожды уже поступленным) образом: человеку нельзя не изменить (себе, миру или себя и мир – это всё равно), поэтому – человеку надо помочь в этой измене.

Было заранее известно – лишившийся Яны Стас пойдёт по следам Ильи, постарается всё-всё о нём выяснить; а потом (воспользовавшись заимствованными у Лилит волшебствами) – попытается изнасиловать реальность.

Попытается навязать (хаотичной, неопределённой реальности) – статичного себя. Цыбин (знанием «будущего» Пентавера) – прекрасно знал, где и когда (в ближайшем будущем статичного Стаса) это произойдёт.

Что уже на следующий (после «смерти» Ильи) день – Стас увидит себя в зеркале: казалось бы, он совсем (со времён своего вчерашнего и окончательного предательства) не изменился! Остался нагим (то есть – без примесей внешнего) и прозрачноглазым.

Был (уже) чисто выбрит. К дыханию спящих людей – тоже (уже) не прислушивался. Грязную бритву – оставил зависшей в воздухе и позабыл ее возле зеркала. В коридоре из сумки извлек телефон, набрал номер и дождался ответа.

Задал несколько вопросов, простых и вчерашних – и вернулся во вчерашний день! Разве что – «этот» вчерашний день (уже) произошел ранним вчерашним вечером, когда Стас (не Илья) вышел из подземного поезда метро и глотнул пневматического воздуха близкого к земле подземелья.

Которым – дышал (почти что душой); но – словно бы губами припал к пыльной земле (её) пустыни! И всё же – лицо его не так и не стало ликом Адама, а лишь исказилось: он был и оставался Стасом.

Таким он ступил на эскалатор и стал подниматься на свет Божий. Там (конечно же) – шёл дождь.

Уже уходим мы! Конечно, мы уйдём! Последние поэты под дождём, Но как бы в окружении света. Сто лет назад здесь протекала Лета. Теперь она рассыпалась дождем! Уже уходим мы! Конечно, мы уйдём Как утреннее солнце на лугу, Освобождение от зла невелико. Ты успокоен, ты река, ты далеко. Тебя не пожелаешь и врагу. Тебя не переплыть, но – я смогу!