Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 30)
– Я исключил вас из числа своих друзей, – сказал Максим Карлович Кантор, имея в виду социальные сети.
– А верно ли, – искренне спросил Перельман, – что ваша позиция изменяется в зависимости от того, кто является спонсоров ваших художеств, Так, во всяком, случае, было заявлено в вас – в социальных сетях. Потом – не являетесь ли и вы заложником вашего больного самолюбия и болезненного самолюбования, которые более чем очевидны?
– Виктор Леонидович, – сказал Максим Карлович Кантор, полезный гений и более чем реализованный индивид. – Позвольте, и я попрошу Николая уйти. В нашей версифицированной реальности его уже нет, из моих друзей он исключён, а в этой реальности сами вы (увы) скоро два года, как мертвы.
– Пусть он договорит, – сказал Топоров. – Он тоже от-части прав.
– Да, – сказал Николай (победитель, любимец богини Ники и сам человеко-демон). – Иначе выйдет, что вы создаете для себя согласный с вашими частностями мир, обособляясь от остального. Вы создаете для себя согласную с вами родину, следовательно, в отношении вас и родины (вашей ли, моей ли) я прав.
Кантор вежливо улыбнулся. Ему было всё равно. Он полагал, что с ним истина.
– Похоже, – сказал Перельман. – Очень похоже. Истина со всеми.
– Так чего пришёл (так странно прозвучало от Кантора: почти на «ты»)?
– А я и не уходил (тоже прозвучало: почти на «вы»).
Теперь повторим описание (заключение души в очертание) – двух этих людей (Топорова и Кантора), то есть живого и мертвого, встреченных мной (и моим Перельманом) в одной из моих версификаций мироздания именно на Невском проспекте города Санкт-Ленинграда: должна же быть какая-то награда человеку за то, что он вписан в некий объем пространства, от которого отделен неким покровом тела?
Награда человеку в том, что мы видим его и слышим.
Художнику Максиму Кантору всё это должно быть ведомо. Именно поэтому даже художнику Максиму Кантору его личная видимость не равна его личной истине. И в этом была сильная сторона социальности Максима Карловича: он является апологетом собственной ценности для самого себя.
В какой-то степени Максим Карлович Кантор тоже является политическим Украинцем. Так однажды в моих со-беседах с украинскими троллями родился оксюморон: хорошо образованный бандеровец.
И если и в язычестве, и в иудаизме, и в православии все мы (в какой-то степени) фарисеи, распявшие истину на своём личном кресте… У меня только один вопрос: наиболее ли оптимален Максим Карлович Кантор, свидомит постмодерна, для понимания того, что и как происходит на frontier миропорядка?
Лучше мне избегать ответа на этот вопрос.
Но у меня есть не только подозрение, что художник Максим Карлович Кантор не столь абсолютно привержен истине – вне себя, сколь невозвратно – истине в себе… Я в этом совершенно уверен.
Чистейшей воды гордыня. И его, и моя. Что тут скажешь?
Только то, что он (как и амбициозная Хельга) – прав для себя, поэтому Перельману – не интересен.
Перельману (победителю) – попросту неведомо, как Топоров оказался очарован Кантором. Поэтому (а не по другой причине) – происходящее повторяется и повторяется.
– Ну так сади-тесь («вы» почему-то далось с трудом), – решил Виктор Леонидович.
– Николай, зачем вы опять здесь? – очень легко спросил Максим Карлович.
Топоров недоуменно на него взглянул и ответил:
– Может, решился выпить, когда ещё такой случай представится? Так вы хотите нашей водки, Николай?
– Хочу, – просто сказал абсолютно трезвый Перельман. – Но не буду.
– Так чего пришёл? – молча (и на «твердый ты») повторил Топоров.
– А я и не уходил, – молча (и на «ты») ответил (повторил-повторил-повторил) Перельман.
После чего «начал» разговор – с того момента, когда и где «начались» повторы:
– Похоже, – сказал Перельман. – Очень похоже.
Топоров взглянул:
– На что?
– Что истина Максима Карловича (как и родина Максима Карловича) вполне прилагательны и (так или иначе) служат к пользе Максима Карловича.
Максим Кантор (полезный сам себе гений) – остудёнел лицом. Так Перельман (победитель) – выходил из собственных повторов.
– Да, – сказал Виктор Леонидович Топоров. – Вам действительно придется уйти. К моему глубокому сожалению.
Кантор кивнул. Не глубоко и без сожаления.
Так Перельман (другая его ипостасть) – получил свой шанс выбраться из застенков украинского подсознания. Поэтому здесь и сейчас (в ресторане на Невском проспекте Санкт-Ленинграда) он встал, кивнул обоим собеседникам и направился к выходу, ибо здесь все было сказано и услышано.
Поэтому – там и сейчас (или тогда, или когда-нибудь) он уже шёл по короткому (идущему от мозжечка-застенка) позвоночнику подвального коридора и устремлялся (насколько позволяла ему некоторая его – словно бы сказанной фразы – избитость) прямиком к лестнице наверх.
Будучи почти что уверенным, что дверь в подвал не заперта, и он действительно окажется на бандеровской Украине.
Будучи почти что уверенным, что там ему встретится всё та же Хельга.
Которая явится в образе Дульсинеи и предложит ему её спасти (там и тогда – или когда-нибудь). Более того, которая вполне может (здесь и сейчас) опять его «встретить» (якобы случайно – в одной из своих прижизненных реинкарнаций – встретиться, просто проходя мимо) при выходе из ресторации на Невский проспект.
Итак, Перельман бежит (насколько бежать избитому Перельману возможно – то есть едва-едва) по коридору под-вала!
Итак: что же делать? Ограждать себя от такой гениальности? Или наградить себя такой гениальностью?
И если для Перельмана (победителя) – нет вопросов, но – есть ответ, то для меня – вопрос здесь в другом: поможет ли такая (или ещё какая-никакая) гениальность самоопределиться в мире, где много жизней (не чужих, а именно твоих), где много смертей (и твоих, и чужих, и общих).
Ну вот, например: пьяное тело Перельмана на кухне квартиры, на проспекте Энергетиков в Санкт-Ленинграде.
Трезвая душа (вот разве что она – прошлая, замутнённая прошлыми хотениями: перед экраном монитора) – там же.
Трезвое тело Перельмана-атлета (будущего, но – перенесенного немного в прошлое) – перед входом в ресторан, где помянутые гении (живой и мертвый) – рассуждают о сущем и высшем, а так же о не-сущем и низшем.
Ибо – несущем жизнь.
Например – несущем жизнь на окраину (ad marginem) моей родины, на Украину, точнее – на одну из многих её окраин. Например – принесшим её тому Перельману, которому патриот этой самой «одной из окраин» пробил ухо, дабы (сам, естественно, ведать о том не ведая) возвысить Перельмана до (нота такая) – рас-слышания духом.
До (нота такая) – два-слышания духом! До (нота такая) – три-слушания духом!
При счете три (а не при-движении курсора) – Перельман с пробитым ухом начал тело-движение (причём не только в сторону духа): следовало преодолеть сопротивление тела, для этого его предстояло подвинуть…
Душа Перельмана (прошлая) отодвинулась от самоё себя и посмотрела, как (сочленение за сочленением, сухожилие за сухожилием, мускул за мускулом) совершаются телодвижения…
Все эти тела в разных временах и в разных степенях постижения – сочленения…
Все эти дела (видимые и невидимые) – сочленения…
А весь этот многократно-слойный мир – сочинение, версификация.
Вы хотели простого мироздания? Ну так оно ещё проще! Совсем как задача обездвижения двух ражих патриотов своей Украины.
И вот ответ на эту задачу: происходящее – это всё черновики, а не окончательные рукописи версификаций… Всё это так! Но даже этот факт не отрицает реальности, в которой необходимо решить дилемму родины и истины.
А что здесь решать?
Разумеется, следует (не-медля) – спасти Перельмана из украинских застенков. Ведь даже он, человеко-демон, демон-стратор реальности, всё же ограничен сиюминутностью своего место-и-времени-нахождения. Поэтому следует всё сделать – сей-час, ведь все-часа не будет. А потом решить, что следует за следом.
Потому он – решил: он продолжил бежать из застенка (причём – продолжил, ещё даже и не начав), поэтому – он просто обошёл одного (лежащего на полу) патриота и направился к другому патриоту (словно сердце, что прежде от страха пряталось в пятках, а теперь пере-мещалось в живот: забродили животные, самые простые желания выжить.
Одна надежда: их много, у каждой ипостаси – своё по-желание (идущее по желанию).
Перельман – подошёл к патриоту…
Перельман (с одной стороны) – признал правоту патриота Украины.
Перельман (с другой стороны) – прекрасно видел, что эта правота происходит за счет его правоты: именно самоопределение, отделение самого-себя от всего-себя. Называние самого себя по одному из имен, выхождение из себя-всего по одному-самому.
Перельман – подошел к патриоту и увидел, что тот колеблется в воздухе, аки воздушный шарик.