Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 29)
Для того, чтобы проследить за огораживанием вздора, Перельман и необходим.
Для того, чтобы проследить за охранением родины (огораживанием её от вздора) Перельман и необходим.
Поэтому(!) – у находившегося в украинском застенке Перельмана перед глазами возник Санкт-Ленинградский ресторан. Тогда Перельман решил ненадолго отстраниться от помех украинского экзи’станса и прибег к простым решениям.
На-пример(!) – следовало примерно решить проблему того самого патриота этой самой «одной из окраин», который – пробил-таки перельманово ухо, дабы (сам, естественно, ведать о том не ведая) возвысить Перельмана до рас-слышания духом… До два-слышания духом… До три-слушания духом…
При счете три (а не при-движении курсора) – Перельман с пробитым ухом начал тело-движение (причём не только в сторону духа): следовало преодолеть сопротивление тела, для этого его предстояло по-дви-нуть…
Душа Перельмана (прошлая) отодвинулась от самоё себя и посмотрела, как (сочленение за сочленением, сухожилие за сухожилием, мускул за мускулом) совершаются телодвижения…
Все эти тела в разных временах и в разных степенях постижения – лишь сочленения…
Все эти дела (видимые и невидимые) – лишь сочинения…
А весь этот многождыслойный мир – со-подчинение, само-версификация.
Всё это так. Но(!) – данный факт ничуть не отрицает реальности, в которой необходимо решить дилемму родины и истины (а что решать?) и спасти самого Перельмана из застенков украинских патриотов «своей» (самоопределяемой за счет «моей») родины, то есть (за счет России) Украины.
Перельман, человеко-демон, демон-стратор реальности, всё же ограничен сиюминутностью нахождения.
Следует найти – сей-час, ведь все-часа – не будет. А потом – решить, что (и кто) последует за следом.
Он решил продолжить бежать из застенка (причём – продолжить, ещё не начав), поэтому – он просто обошёл одного (лежащего на полу) патриота и направился к другому патриоту; словно сердце, что прежде от страха пряталось в пятках, а теперь пере-мещалось в живот: забродили животные – самые простые желания выжить.
Одна надежда: желаний много, у каждой ипостаси своё по-желание (выступающее по желанию).
Перельман (сам по себе) – подошёл к патриоту.
Перельман (с одной стороны) – признал свою правоту патриота «своей» Украины.
Перельман (с другой стороны) – прекрасно видел, что эта (патриотова) правота происходит за счет его (перельмановой) правоты: именно самоопределение, отделение самого-себя от всего-себя. Называние самого себя по одному из имен, выхождение из себя-всего по одному-самому.
Перельман – по-дошёл к патриоту и увидел, что тот колышется в воздухе, аки воздушный шарик.
Перельман – по-ступил примитивно: он взглядом проткнул этот шарик и выпустил из него пустой (не содержащий души) воздух. После чего рыцарским копьем своего взгляда подхватил образовавшийся дырявый лоскут формы и отбросил его к другому (ещё более бессознательному) патриоту Украины.
После чего (примитивно) – отвернулся и (равнодушно) – направился к выходу.
Разумеется, он оказался в подвале.
Разумеется, не только собственного подсознания.
Странное мерцание мыслей наполняло узкий проход между стен (Перельман словно бы передвигался по собственному позвоночнику и устремлялся к собственному мозжечку); любой человек (ежели он не пророк, и его не ведет – взявши за душу – провидение) здесь испытал бы тоску безысходности.
Перельман же, до сих пор никакой смерти полностью не победив, не чувствовал и умиротворения. Согласитесь, примириться с невозможностью полной победы сродни отказу от своей провиденциальности.
Иные (но не мы) – полагают такой отказ примирением с миром.
Итак, т. н. смерть! Лишение человека со-знания (если ты не помещаешь на место пусто или на место свято) – тоже не есть дело благое. Поэтому – пока один Перельман движется по собственному позвоночнику (и находится на Украине), другой Перельман (в Санкт-Ленинграде перед ресторацией) должен сейчас решить, должен ли он уже непосредственно, а не в качестве внимающего профана (то есть волей своей, словно бы стрелкой курсора, мироформируя течение разговора) действительно присоединиться к беседе Топорова и Кантора.
Или лучше для этой беседы, если за её говорением со стороны проследить. То есть – продолжить профана изображать…
То есть – следить за течением беседы и не возражать…
Как за из-речением Леты, когда мимо проистекает труп твоего врага!
Любой человек, решая такую дилемму, тоже испытал бы тоску безысходности, но – только не Перельман. Даже «простой» Перельман, реальный доказатель недоказуемых теорем, а не только –
Сейчас его прошлая душа (взжелав утвердить себя, как она полагала, среди равных ей сущностей) двинула стрелку курсора, и ипостась Перельман ступила за порог ресторана, сразу направившись к помянутым собеседникам.
Воспитанный Максим Карлович подчеркнуто удивился.
Топоров недоуменно взглянул:
– Так все-таки ты водки хочешь?
– Хочу, – просто сказал абсолютно трезвый Перельман. – Но не буду.
– Так чего пришёл?
– А я и не уходил.
Теперь (вновь и вновь) – опишем двух этих людей (Топорова и Кантора), то есть живого и мёртвого, встреченных мной (и моим Перельманом) в одной из моих версификаций мироздания – именно что на Невском проспекте города Санкт-Ленинграда: должна же быть какая-то награда человеку за то, что он вписан в некий объем пространства, от которого отделен неким покровом тела.
Награда человеку в том, что мы видим его и слышим.
Художнику Максиму Кантору всё это должно быть ведомо. Но у меня есть подозрение, что художник Максим Карлович Кантор не столь абсолютно привержен истине вне себя, сколь невозвратно – истине в себе… Что тут скажешь?
Только то, что он (как и амбициозная Хельга) – прав для себя, поэтому – Перельману не интересен.
Перельману – попросту неведомо, как Топоров оказался очарован Кантором.
– Ну так садись, – решил Виктор Леонидович.
– Николай, зачем вы опять здесь? – спросил Максим Карлович.
– Меня интересует маргинальность сознания, в данном случае Украина.
– А что тут интересного? – воскликнул Кантор. – Украина права, а Россия не права.
Топоров неслышно крякнул и повёл бровями.
– Это неправда, – сказал Перельман.
– За эти слова я исключу вас из числа своих друзей в социальной сети.
– Спасибо, – поблагодарил Перельман. – Я (как и ваша – но не моя – Украина) тоже маргинал и не могу иначе.
– Садитесь. Выпейте, наконец, – сказал Топоров (как-то вдруг перейдя на «вы»).
Кантор, меж тем, затаил на своём лице будущую мысль: что мировоззрение (мироформирование, версификация мира) таких индивидуумов, как данный ему здесь и сейчас Николай Перельман, приведет к краху (самоубийству) русского культурного пространства.
Николай Перельман был с ним отчасти согласен: любая ослепительная победа есть часть сокрушительного поражения. Его со-гласие (вновь) – изогнуло континуум. Со-гласен – это всегда от поражения.
От того, насколько ты поражен нисхождением своего само-преодоления.
Впрочем, всё это в традициях русского чуда.
– Выпейте, наконец, – потребовал от Перельмана Топоров.
Он (Виктор Топоров) – не видел иного выхода из сложившейся безысходности, внешней и внутренней.
Перельман понял и сел за столик. Словно бы знал, что (там, в другой ипостаси) из застенков Правого Сектора (или даже насквозь лживого – а ведь другого просто не может быть даже чисто этимологически – СБУ) нет иного выхода, кроме искусственно изменённого самосознания.
Топоров сделал приглашающий жест в сторону стоявшей на столе водки.
Кантор поморщился. Перельман слышал им не-высказанное, но – вы-страданное. Перельман был с Кантором согласен: жизнь есть страда. Кроме того, жизнь есть страда ипостасей, пасомых волею частной истины (коя и есть моя родина).
Кантор (тотчас) – раздражился, почти что услышав (все же гений, многое ему позволено):
– Человек не частичен.
Топоров молчал
– Отчасти согласен. Вообще я с вами всегда – от-части со-гласен (произнесён по частям), – сказал Перельман, протянул руку и налил себе водки в маленькую рюмку, подумав при этом: странная какая, японская, должно быть?
Или у японцев они тоже – не «такие», как наше воображение: всё представляется идеальным для данных места и времени, состояния и прояснения.