Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 28)
Чем очень могли бы Перельмана повеселить: душа Перельмана (начиная присутствовать при этой беседе: медленно и по слогам плотью себя облекая) настороженно перекатила глазные яблоки (словно бы обустраивая их в глазницах очерченного черепа) и уставилась на красивого мужчину Максима Кантора, успешного европейского художника и небезызвестного русского писателя, автора нашумевших романов.
(сразу признаюсь, мне роман Красный свет не приглянулся, и я его – едва начав – сразу бросил)
– Чехословакия – была слаба. Точно так же, выбирая между истиной и родиной, следует выбрать истину, – сказал Максим Карлович Кантор. – Украина – сейчас слаба, поэтому я на стороне слабых.
Он не стал добавлять, что это ставит его по другую сторону от нынешней России. Он не представлял всю силу всемирной нежити, готовой встать на стороне Украины (и стать Украиной).
На самом деле Максим Карлович – не хотел осознать, что его учитель Александр Александрович Зиновьев – тоже поступил по зову долга: начав исполнять (понимай – начав «читать» мироздание) не понравившийся ему долг перед красивой женщиной, не стал продолжать его слишком долго.
Как для «тогдашнего» Зиновьева, так и для нынешнего меня; так-то! И ничего личного. Только само-любие. В этом мире ни для чего нет никаких оснований, кроме простого: я так хочу.
Например – в противовес любым максимам карловичам: я хочу, чтобы моя (именно моя, а не изувеченная кем-либо извне) Россия была.
Виктор Леонидович Топоров любил писателя Максима Кантора. Мёртвый Топоров считал живого Кантора единомышленником и продолжателем, поэтому любил (или думал, что любит); что есть любовь людей? Я думаю, что люблю. Я чувствую, что люблю.
Что именно? Свой экзистанс.
Вот и своё состояние влюблённости было для Виктора Леонидовича Топорова вполне очевидно: влюблённость в экзи’станс несомненного гения была для него (мёртвого) – вполне оче-видна.
Оче-видно, что он считал человека превыше сей-чашной (то есть «чашу эту мимо пронеси») истины.
– Это – неправда, – просто сказала душа Перельмана Максиму Карловичу Кантору, общепризнанному деятелю искусств. И слова эти сразу смазали «карту будня, плеснувши краски из стакана.»
Ибо – «эта» душа Перельмана (уже знакомая с застенком украинского подсознания) облеклась сама собой и вмешалась в происходящее.
Но Максим Карлович принципиально не слышал такой души такого Перельмана:
– Очароваться такой Россией, какая она сейчас, у Украины точно не получится, – сказал он, в меру успешный на Западе художник.
И опять Топоров промолчал. Даже не вздохнул.
– Ну и Бог с ней, с «такой» Украиной, – мог бы сказать Перельман.
И его опять никто не услышал бы, просто потому, что Бог и так со всеми нами, и всё будет, как и должно (что, собственно, Перельман и имел в виду). Но – опять и опять Перельман, зная, что именно так и будет, вспомнил, что он всегда на Украине (ad marginem) и просто обязан называть всё по имени.
Поэтому он произнес вслух:
– Если уж договаривать всю ужасающую правду до конца, то и Бог с ней, такой Украиной, – просто сказала душа Перельмана…
А самого Перельмана (одну из его ипостасей) сейчас приводили в чувство в украинском застенке. Для чего – прещедро плеснули сту-дёной (сту-донной, читай – солёной) водой из ведра.
На деле, разумеется, никакого ведра не было. Никто не озаботился приводить в чувство пойманную жертву (уже принесённую в жертву, раз уж позволила себя поймать).
– А это неправда уже твоя, – сказал в Санкт-Ленинграде душе Перельмана мёртвый Виктор Топоров.
– Может быть, – согласилась душа. – Только я хочу, чтобы моя Россия – была, и если её бытие входит в противоречие с какой-либо сиюминутной (то есть – комфортной) истиной, то есть и другие сиюминутные истины: в этом мире сиюминутного – море.
В мире случайного – море сиюминутных миров: отсюда и взялось ведро соленой воды, кое выплеснулось в застенке – на потерявшего сознание Перельмана! Ему вовсе не обязательно (этому эмалированному ведру) быть реальным для патриотов «своей» Украины, главное, оно было явлено Перельману.
Хорошо на свободе помышлять об экзистансе, об ad margintm (у-краине, о-краине бытия), говорят: человечек частичен, его истины частны, и произносит он их своей родинкой на губе – это и есть его родина, её произнесение… Хорошо на свободе!
Ты помысли об этом – в застенке. Впрочем, пока что – продолжим беседу с полезными гениями.
– Это неправда, что истина превыше родины, – повторила душа Перельмана Максиму Карловичу Кантору, и тот – опять её не стал слышать. Зато – её опять услышал Топоров и просто сказал, указывая за свободное место за столиком:
– Садись с нами. Выпей водки.
– Я не пью, – улыбнулась душа Перельмана. Напомню, она была (в отличие от прошлой души Перельмана, колдующей у монитора) будущей.
– Это ты зря, – сказал Топоров душе Перельмана. – Водка есть чистейшей слезы алкоголь, яд экзи’станса, каждая песчинка (капля яда) из его часов отодвигает нам сроки.
– Я не пью яда. Так вышло, – виновато призналась душа.
Она чувствовала себя виноватой: отодвигать сроки, противоречить Оккаме, добавлять и добавлять живую душу к мертвому миру – не это ли сущность человека прозрения? Здесь нет вопроса – разрыва миропорядка, есть сплошной ответ.
И тогда ипостась Перельмана (та, что в украинском подвале возвращает себе чувства: обоняние, осязание, половину слуха, полуприщур зрения) – решила вернуть себе ещё и вкус экзи’станса, и своею волей (но и благодаря другой душе Перельмана, двинувшей стрелку курсора) – ощутила нёбом леденящий и трезвящий глоток медицинского спирта.
– Не прими этот вкус экзистанса, тело моё, за пиянство, но прими за лекарство! – улыбнулась душа Перельмана, которая вся (вчера, сегодня и завтра, перед монитором и без волшебства монитора) была совершенно едина в прозрении и (по-тому и по-этому) почти совершенна.
По всему застенку пронесся запах талого весеннего снега…
И опять (второй волной, первая уже улетела) – по всему застенку пронёсся запах весеннего снега. Тогда Перельман-в-застенке (а это был Перельман-будущий, уже более опытный в желаниях) приоткрыл своё забрало век.
Тёмные века. Аутентизм Средневековья. Действо разворачивается в виртуальных застенках средневекового замка. Хотя век сейчас двадцать первый, да и деятельных патриотов «своей» Украины, бойцов Правого сектора, сложно было с-читать оппонентами в рыцарских ристаниях.
Но(!) – следовало со-честь. Во имя собственной чести и хорошего чтения.
Но(!) – это благие на-мерения, мера Бога в смертном теле. Тесно ему, и потому разрывает кроваво (кому в смерть, а кому в бессмертную славу). Это вечность ве-щает, но – со-време’нная душа имеет дело с тем телом времени, в котором она сейчас.
Перельман признавался себе (и всем своим душам), что его украинский застенок насквозь виртуален!
Аутентично во-ображён (им).
Аутентично пре-ображён (им).
Сделан (им) – таким, каким надобно его умозрению, которое в чём-то (наверное – не во всём) превосходит простую реальность. Наверное, этот виртуальный мир украинского национализма ошибочен, в чём-то не правилен, но (вообще) – ведь он моей России совершенно не нужен.
Поэтому – я могу вообразить его таким, чтобы без всякого ущерба для себя от него отказаться.
А потом, может статься, ещё и вернуться за ним.
Такой экзистанс может на что-нибудь да и сгодиться.
– Очароваться такой Россией, какая она сейчас, у такой Украины точно не получится. Такой России – которая прагматично использует чужой негативный опыт для своего собственного позитива. Такой России – которая не бежит за предавшими её, дабы положить свою русскую душу за недруги своя, – сказал Максим Карлович Кантор (который иногда удивительно формулировал реальность).
И в чём-то очень главном он был прав.
Разумеется, не во всём главном, но – хоть в чём-то.
– Мир частичен, и только часть мы можем хранить, раз не помести’м в себе целого, – сказал Перельман (который и сам не помещал в себе собственного про-зрения). Но он опять не был Кантором услышал.
Впрочем, Перельману было всё равно. Нравился ему только искренний Топоров.
Впрочем (не менее искренне) – сам он хотел бы выжить в подвале украинского подсознания. Но (не менее искренне) – настоящее его место (не смотря ни на какие другие места) именно в диалоге Топорова и Кантора.
Хотя бы потому, что даже гении (особенно – полезные гении) могут нагородить много вздора. Человек частичен. Человек себя ограждает. Поэтому пусть он (человек) – нагородит (из вздора) немного истины.