Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 27)
И опять (второй волной, первая уже улетела) – по всему застенку пронёсся запах весеннего снега. Тогда Перельман-в-застенке (а это был Перельман-будущий, уже более опытный в желаниях) – приоткрыл своё забрало прищуренных век…
И тогда (прежде крепко прищуренный) – век выглянул из него: что он мог увидеть? Только своё – изначальное: в застенках средневекового замка, хотя век сейчас двадцать первый; да и деятельных патриотов своей Украины, бойцов Правого сектора, сложно было с-читать оппонентами в рыцарских ристаниях.
Но(!) – следовало с-честь: во имя собственной чести и хорошего чтения.
Допросант (за столом) – как раз заканчивал прослушивать запись допроса… Допросант (Перельмана-ударивший) – весело сообщал коллеге что-то вполне жизнеутверждающее…
Итак, продолжим наше начало: второй патриот Украины отвлекся (впол-уха) – до-слушивая-до-слушивая-до-слушивая (и теперь на-всегда оставаясь в не-до-слушеной ноте до) на диктофоне запись допроса.
Перельман (тоже) – едва не отвлёкся: ему тоже стало по-чти интересно (про-читать о себе на страницах какой-никакой, но истории), что он там мог бы под пытками наговорить? А ведь ему было что сказать о множественности миров…
Но его острый зрачок уже уперся в патриота, и тому (как всадник утомлённого коня душа моя покинула меня: её словно бы выбило из седла) стало очень плохо на этом не-справедливом свете.
На этом свар-ливом свете…
Ведь допрашивали Перельмана с самого утра, а сейчас за пределами за-стенка наступал украинский (иссеня-бархатный) вечер; за пределами за-тела душа Перельмана приспосабливалась к пол-слуху, к пол-зрению и пол-знаию (от «ползать» по слуху, зрению, знанию) окружающих…
Понятно, что патриоту по-плохело: словно бы куриное яйцо пере-варили в крутом кипятке.
Ещё раз опишу обстановку (ведь доселе ни разу не описывал зрением круга – положив Перельмана его центром), а потом ещё-два опишу обстановку: Перельман (с пробитым ухом) сброшен ударом с табуретки на пол, но (почти сразу) – по-плохевший патриот закатывает ватные (патриоты называли «ватниками» тех, кто не разделял их убеждений… и вот такой конфуз…) глаза и начинает опускаться с ним рядом…
Здесь требуется небольшое пояснение:
как не согласиться с очевидным: «деление сущего на действительное и мысленное ложно». (Бенедикт Спиноза, нидерландский философ-рационалист и натуралист 1632–1677); согласитесь, что я (автор этой истории, в который раз обоснованно начинаю сомневаться в бессмысленности (среди нынешних смартфонов) не только русской словесности, но (на вскидку) – даже и в давно забытом трубадурстве провансальцев.
Итак – изувеченный ватник выбил душу из патриота, всего лишь вспомнил о долге:
Почему Бог – «на стороне России», а не захотел самоопределения Украины («тоже» России) – за счет России, это просто: сами, дорогие мои, сами (нечего – даже и в вашем людоедстве – тунеядствовать), и всё сразу пошло, как всегда: Перельману предстояло оказаться во всём правым.
Или во всём левым.
Или во всём прямым.
Поэтому – «выбитый на трубадурском ристании из седла» патриот опустился на пол, а поединщик Перельман – принялся широко распахивать глаза и даже решительно (ибо ситуацию надо было срочно решить в свою пользу, иначе его попробуют убить) подниматься на ноги.
Второй патриот (не сам, но – окраиной-Украиной своей души) сразу же насторожился.
Хотя – ещё ничего не видел. Да и потом – всё ещё не видел.
И продолжил – не видеть, ибо мой Перельман (ad marginem всего мироздания) – его тоже копьем взгляда обидел.
Чем почти что вызвал звездопад его мировоз-зрения и кружение его (обя-зательно под горшок стриженной головы): как о стену мелкий-мелкий горошек стали биться о насмешливость истины все прежние кумиры и авторитеты сего патриота.
Да, взглядом (именно так) – выбивать из седла: это была работа! В головах патриотов (и сбитого на пол, и выбитого из колеи) стало сильно мутиться. Впоследствии даже покажется, что оба станут «мертвы».
Разумеется, хотя бы внешне «это» – не совсем так.
А пока второй патриот всё ещё продолжал ничего не видеть (даже этой взволнованной мути), а (меж тем) – Перельман был уже на ногах и готовился размышлять о том, стоит ли ему продолжать оставаться на Украине физически…
Ведь метафизически ему место сейчас в диалоге Топорова и Кантора: даже гении могут на-городить много вздора.
Например, что истина выше родины.
Так что же, ограждать себя от такой гениальности? Или наградить себя такой гениальностью? Вопрос здесь в другом: поможет ли такая (или ещё какая-никакая) гениальность самоопределиться в мире, где много жизней (не чужих, а именно твоих), где много смертей (и твоих, и чужих, и общих).
Поэтому Николай Перельман (победитель, который уже поднялся на ватных ногах и оттёр с уха струйку крови) – оглядел весь подвал украинского подсознания и понял (ещё и ещё раз понял), что без определения отношений истины и родины выхода отсюда не будет.
Поэтому Николай Перельман (победитель, выбивший дух из одного патриота и пока что всего лишь не давший другому патриоту заметить свою активность) – оглядел себя и решил ненадолго вернуться в беседу Топорова и Кантора.
Хотя бы для того, чтобы решить, как же быть с другим патриотом. Просто выбить дух (то есть оставить без духа, как они его самого – без слуха)?
Но(!) – тотчас возникнет вопрос: что оставить на месте ушедшего духа?
– Хорошо-хорошо-хорошо! – мелко-мелко покивал Перельман, по-кривясь-по-кривясь-по-кривясь от прострела в в пробитой своей перепонке: тотчас вновь ис-кривились пространство и время, и пали препоны, и он вновь оказался на Невском проспекте, унеся с собой лишь воспоминание о подвале (как некую иллюстрацию к предстоящей беседе двух гениев, которую он собирался подслушать).
– Хорошо-хорошо-хорошо!
В подвале он (другой «он» – несколько более опытный и побитый патриотами Украины) ещё раз огляделся и решил, что здесь всё может подождать.
На Невском проспекте он (ещё более другой – несколько менее опытный и не побитый патриотами Украины) заторопился и (каким-то образом) – опять вошёл в ресторан, дабы ещё раз присоединиться к беседе.
Сознание Перельмана (сразу смазав карту будня, плеснувши краски из стакана) тотчас оставило Дикое Поле Украины (туманный ad marginem моего бытия) и вновь перенеслось в Санкт-Ленинград на Невский проспект.
Точнее (становясь точкой опоры, дабы перевернуть очередную землю), сознание Перельмана вернулось на своё место, в дискурс с собственным бытием.
Где же сознанию – находиться, если сам Перельман – находится в мире с собственным бытием? А со-знание Перельмана – находится сейчас в противоречии с миром и бытием, то есть в ресторации на Невском проспекте (Невской Першпективе, сиречь); и что ему там (в перспективе) предстоит?
А предстоят ему – всё те же полезные (социально значимые) гении, то есть Максим Карлович Кантор и Виктор Леонидович Топоров, которые (каждый на свой лад, естественно) – будут предлагать Перельману (бесполезному гению) измениться и занять-таки определенное место в иерархической пирамиде экзи’станса.
Напомню: ресторация эрзац-японская, именуемая Васаби.
Напомню: здесь Николай Перельман распрощался с женщиной Хельгой, желавшей ему исключительно «своего» добра.
Напомню так же, что (и это в пространстве ad marginem – на самом краю мысленного пространства – более чем нормально) Виктор Леонидович Топоров уже скоро год, как официально почил в бозе.
Каково это, губы свои за-держать на морозе жестокого запределья? Каково это: быть для не-видящих – мёртвым?
Произносить слова словно бы из за-земелья.
Произносить слова словно бы из-за не-бья, из-за детского плечика неба.
На нёбе своём искать себе хлебь-я (хля-бей), сиречь быти-я (бития), которое – предстоит рас-хлебать, два-хлебать, три-хлебать, доколе не случится «на месте фигура замри»: сиречь – реальность не будет протерта до дыры – в пустоту.
Тогда (и только тогда) – этот мир мог бы стать Перельману абсолютно комфортен. Поэтому мы возвращаемся и возвращаемся к беседе полезных гениев, живого и мертвого, дабы они определяли нам смыслы, а мы бы с ними не соглашались.
Ибо каждый определяется в несогласии, огораживая себя от мира.
Ведь гораздо раньше нашего осознания, ещё когда в застенках украинского Правого сектора – одного Перельмана отправили в нокаут (за-одно изувечив ему одно ухо), другая душа Перельмана (не та, что версифицирует мир на экране своего монитора, двигая стрелку курсора) – стала слушать, как могли бы говорить об Украине в японском ресторане на Невском.
Максим Карлович стал рассказывать историю из жизни – полагая её притчей:
– Как-то Александр Александрович Зиновьев (я смею себя считать его учеником) долго и не оставляя надежды ухаживал за одной очень красивой женщиной. Но однажды в компании знакомых она (всего лишь) сказала, что даже не одобряет, но – понимает причину ввода наших войск в Чехословакию. Услышав это, он встал, попрощался и более никогда с этой женщиной не виделся.
– Ну и дурак, – мог бы сказать (встревая в беседу) Перельман.
– Кто? Зиновьев? Да вы сами-то кто? – могли бы в ответ промолчать полезные гении.