Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 26)
Николай Перельман увидел (себя) – в своём равно-бесии (он и сам полагал себя демоно-существующим – существом, единым в нескольких существованиях).
Сущность сущности, душа над душой, он – вспомнил Санкт-Ленинград (с лютым сарказмом, ибо сейчас самое время было) и ресторацию на Невском проспекте, где живой Максим Карлович Кантор и мертвый Виктор Леонидович Топоров, два очень полезных гения современности, позволили ему, бесполезному гению вне-временности, спросить их о Родине и об истине.
Виктор Леонидович Топоров не сказал ничего.
– Истина превыше родины, – сказал Максим Карлович Карлович.
– Неправда ваша, – ответил Перельман, и теперь было то самое время, когда неправду одного полезного гения (живого) и молчание другого полезного гения (мёртвого) надобно было иллюстрировать действием.
Потому он оставил сладостный вид (летний Невский, броуновское движение мирных людей, то и дело распахиваемую – здесь ему почудилось сравнение с мандельшамовским черноземом: переувлажнена, пречернена, вся в холе, вся в холках маленьких, вся воздух и призор – дверь ресторации и беседу в оной двух высокоинтеллектуальных людей) и вернулся в подвал украинского подсознания.
Два украинских почти-трупа как раз опустились на пол и там успокоились.
Две украинских почти-души почти-вознеслись и почти что пронизали своды подвала, доказав свою маргинальность: насильственно сливаясь с тихим сиянием астрала, которому – всё одно, кто себя добавляет к нему – упырь или праведник: пусть дети потешатся, лишь бы убивать перестали!
«Оттуда» – они убивать не смогут (пока что). Ни словом, ни телом (лишь ненадолго). Это мне – не всё равно и не все равны: я не одобряю убийств (цитата некоего Пуаро)! Но астралу безразличны мои приятия и неприятия: там каждому даётся по вере.
Здесь требуется небольшое «разъяснение этой совы» (Собачье сердце):
Если ты веришь в ад на земле, то и на небе получишь ад. И даже будешь в нём счастлив, полагая его раем. «Зло не есть какая-либо сущность; но потеря добра получила название зла.» (Аврелий Августин); «убитые» Перельманом политические Украинцы будут счастливы – в своём аду: полагая своё страдание наслаждением; они даже себе со-страдать не смогут.
Будут им счастье, которое – меньше страдания. Упрощено (умоляя о понятном): зло есть умаление добра.
Впрочем, этот факт настолько же меньше истины, насколько меньше её прозрение Перельмана: нельзя сравнивать большую и меньшую бесконечности – любое сравнение есть умаление добра (мольба о понятном).
Но это всё мудрствования о непостижимом. Об истине и родине мы ещё успеем поговорить. Ибо наше с вами время – пластилиново: захочу – вернусь и пересмотрю то, чего ещё даже не видел… И то не видел, и это, да ещё и сё…
И Перельман вновь вернулся в себя – оставленного без сознания, и оба его допросанта были всё ещё «живы» (быть может, их – в этом варианте реальности – следовало оставить жить); ведь и у Перельмана тоже были дела здесь, в этой жизни.
Поэтому – опять и опять ипостась Перельмана (та, что в украинском подвале возвращает себе чувства: обоняние, осязание, половину слуха, полуприщур зрения) решила вернуть себе вкус и (благодаря другой душе Перельмана, двинувшей стрелку курсора) ощутила нёбом леденящий и трезвящий глоток медицинского спирта.
Опять и опять она ищет себе вариант бытия, наиболее близкий к прозрению и полному исцелению, осознанию целого.
– Не прими, тело моё, за пиянство, но прими за лекарство!
По всему застенку пронесся запах талого весеннего снега…
Пришло (к нему) – время телодвижений. Опять и опять (к нему) – пришло время. Но на этот раз (так ему захотелось) – в унисон с последнею строчкой: по всему застенку действительно – словно бы в ладонях – пронёсся запах весеннего снега.
И тогда Перельман-в-застенке (а это был Перельман-будущий, уже более опытный в желаниях) приоткрыл своё забрало век… Словно бы в застенках средневекового замка!
А чеширская улыбка вновь погнула континуум.
Хотя век сейчас двадцать первый, да и деятельных патриотов Украины,
бойцов Правого сектора, сложно было с-читать оппонентами в рыцарских ристаниях.
Но – их следовало обязательно с-честь! Во имя собственной чести и хорошего чтения.
Но – это благие на-мерения: мера Бога во смертном теле…
Это вечность – ве-щает, но – душа имеет дело с тем «телом времени», в котором она сейчас тоже «изгибается»…
Это его налитый кровью и болью глаз – приоткрылся, чтобы острый – зрачок упёрся…
Это деятельный патриот Украины – как раз над ним наклонился!
Я ненавижу всех известных королей, – не очень уместно (когда его острый зрачок упирался в «своего» патриота) подумал Перельман (а так же подумал, что и амбициозная Хельга – тоже по своему прекрасная дама-Дульсинея).
Второй патриот «своей» Украины – отвлекся, вполуха прослушивая на диктофоне запись допроса.
Перельман (победитель) – подумал о разнице между живым и мертвым. То есть (банально, но у Бога действительно мертвых нет) – о жизни живой и жизни мертвой: в этом ему очень помогла на-глядная (даже взглядом можно огладить) встреча с Виктором Топоровым и Максимом Кантором.
И очень хорошо, что во всем запредельном приняла участие очень понятная Хельга.
Но – сейчас важно рассмотреть переходы из живого в мертвое! Допросный подвал украинского под-сознания даёт такую возможность.
Одна ипостась Перельмана (та, что в украинском подвале и с пробитою барабанною перепонкой) – на-стала возвращать себе чувства: она брала их одно за другим! Обоняние, осязание, половину слуха, полуприщур зрения.
Зато другая душа Перельмана (прошлая, перенесенная в будущее, см. первую часть) – за-двигала стрелку на экране монитора, раз-мышляя (а так же два-мышляя и три-мышляя, ибо ипостасей – как истин), как высвободить бренное побитое тело из украинского плена.
Ипостась Перельмана (та, что в украинском подвале возвращает себе чувства: обоняние, осязание, половину слуха, полуприщур зрения) – решила вернуть себе вкус и (благодаря другой душе Перельмана, двинувшей стрелку курсора) – забежала на-перёд.
Это ещё – в свой черед – обязательно будет разъяснено: Виктор Леонидович Топоров обязательно попробует угостить Перельмана водкой, и не получится у него) эта ипостась – ощутила нёбом леденящий и трезвящий глоток медицинского спирта…
И выздоровела.
– Не прими, тело моё, это хлебное вино за пиянство, но прими за лекарство!
По всему застенку пронесся запах талого весеннего снега…