Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 31)
Перельман – по-ступил примитивно: он взглядом проткнул этот шарик и выпустил из него пустой (не содержащий души) воздух. После чего рыцарским копьем своего взгляда подхватил образовавшийся дырявый лоскут формы и отбросил его к другому (ещё более бессознательному) патриоту Украины.
После чего примитивно отвернулся и равнодушно направился к выходу.
Разумеется (далее) – он оказался в подвале.
Разумеется (ещё далее) – не только собственного подсознания.
Странное мерцание мыслей наполняло узкий проход между стен (Перельман словно бы передвигался по собственному позвоночнику и устремлялся к собственному мозжечку); любой человек (ежели он не пророк, и его не ведет – взявши за душу – провидение) здесь испытал бы тоску безысходности.
Перельман (до сих пор никого не убив) – не чувствовал и умиротворения.
Лишение человека сознания (если ты не помещаешь на место сознания некую святость, что человекам невозможно) – не есть благородное дело.
Поэтому (пока один Перельман движется по собственному позвоночнику и находится на Украине) – сейчас совершенно другой Перельман (в Санкт-Ленинграде перед ресторацией) должен опять и опять должен решить, следует ли ему непосредственно присоединиться к беседе Топорова и Кантора.
Или лучше для этой беседы, если за её говорением со стороны проследить? Как за течением Леты, когда мимо проистекает труп твоего врага.
Любой человек (решая такую дилемму) – тоже испытал бы тоску безысходности, но – только не Перельман. Его прошлая душа (возжелав утвердить себя, как она полагала, среди равных ей сущностей) двинула стрелку курсора, и ипостась Перельмана (опять и опять) – ступила за порог ресторана, сразу направившись к помянутым собеседникам.
Воспитанный Максим Карлович (опять) – подчеркнуто удивился…
Топоров (опять) – недоумённо взглянул…
– Так все-таки ты водки хочешь? – спросил мёртвый Топоров (будто тоже видел эти повторы реальности).
– Хочу, – просто сказал абсолютно трезвый Перельман. – Но не буду.
– Так чего пришёл?
– А я и не уходил.
– Так выпейте, наконец, – сказал Топоров (обращаясь сразу ко всем ипостасям).
Он не видел иного выхода из сложившейся безысходности, внешней и внутренней.
Перельман понял и сел. Словно бы знал, что (там, в другой ипостаси) из застенков Правого Сектора (или даже насквозь лживого – а ведь другого просто не может быть даже чисто этимологически – СБУ) нет иного выхода, кроме искусственно изменённого самосознания.
Топоров сделал приглашающий жест в сторону стоявшей на столе водки.
Кантор поморщился. Перельман слышал им не-высказанное, но – выстраданное. Перельмкан был с Кантором согласен: жизнь есть страда. Кроме того, жизнь есть страда ипостасей, пасомых волею частной истины (коя и есть моя родина).
Катор тотчас, раздражился, услышав (всё же гений, многое ему позволено)::
– Человек не частичен.
Топоров молчал.
– Отчасти согласен. Вообще я с вами всегда отчасти согласен, – сказал Перельман, протянул руку и налил себе водки в маленькую рюмку (а надо бы – в небольшую специальную пиалку «сакадзуки», сделанную из глины, стекла или дерева), подумав при этом: странная какая рюмка, не вполне японская японская, должно быть.
Или у синтоистов-японцев (
– Я исключил вас из числа своих друзей, – опять сказал Кантор.
– Пусть он договорит, – сказал Топоров. – Он тоже отчасти прав.
– Да, – сказал Николай (победитель, любимец богини Ники и сам человеко-демон). – Иначе выйдет, что вы создаете для себя согласный с вашими частностями мир, обособляясь от остального. Вы создаете для себя согласную с собой родину, следовательно, в отношении вас и родины (вашей ли, моей ли) я прав.
Кантор вежливо улыбнулся. Ему было всё равно. Он полагал, что с ним истина.
– Похоже, – сказал Перельман. – Очень похоже.
Топоров взглянул:
– На что?
– Что истина Максима Карловича (как и родина Максима Карловича) вполне прилагательны и (так или иначе) служат к пользе Максима Карловича.
Максисм Кантор остуденел лицом.
– Да, – сказал Виктор Леонидович Топоров. – Вам действительно придется уйти. К моему глубокому сожалению.
Кантор кивнул. Не глубоко и без сожаления. Так Перельман получил своё право: сбежать из застенков! Ведь речь шла не только об одном тупом украинском застенке, данном нам всем, а вообще о всех-всех застенках.
Так Перельман (любая его ипостасть) – получил свой шанс выбраться из застенков собственного подсознания. Поэтому здесь и сейчас (в ресторане на Невском проспекте Санкт-Ленинграда) – он встал, кивнул обоим собеседникам и направился к выходу, ибо здесь всё было сказано и услышано.
Поэтому там и сейчас (или тогда, или когда-нибудь) он опять и опять (время вспять, время вспять) уже шёл по короткому (идущему от мозжечка-застенка) позвоночнику подвального коридора и устремлялся (насколько позволяла ему некоторая его – словно бы сказанной фразы – избитость) прямиком к лестнице наверх.
Будучи почти что уверенным, что дверь в подвал не заперта, и он действительно окажется на бандеровской Украине.
Будучи почти что уверенным, что там ему встретится всё та же Хельга. Согласитесь, если присутствует смерть, женщина просто обязана быть. Просто-напросто потому, что это смысл женщины: привязать дух человеческий к земле и плоти, работе для ради насущного хлеба и продолжения рода.
И в этом нет ничего плохого (как нет ничего хорошего) – это просто-напросто жизнь.
Итак (итог) – Перельман опять на Украине. Будучи почти что уверенным, что там ему встретится всё та же Хельга.
Которая явится в образе Дульсинеи и предложит ему её спасти (или сразу же, или когда-нибудь). Более того, которая вполне может (здесь и сейчас) опять его «встретить» (якобы случайно – в одной из своих прижизненных реинкарнаций – встретиться, просто проходя мимо) при выходе из ресторации на Невский проспект.
Итак (итог) – Перельман бежит (насколько избитому Перельману возможно, то есть едва-едва) по коридору под-вала!
Как на картине Айвазовского: предвестником девятого вала.
Как на картине Нестерова: явление святого старца отроку Варфоломею.
И что характерно: от этого самоопределения – относительно ли женщины, относительно ли прочих жизней и смертей; от этого самоопределения – точно так же (как во времена преподобного Сергия) зависит выживание его родины.
И здесь не существует вопроса: возможно ли для Перельмана (человека бесполых прозрений) – быть патриотом, то есть человеком частичным, а не всеобщим, как Максим Карлович Кантор?
Нет такого вопроса.
Вот поэтому Максима Кантора и нет в украинском застенке, а Николай Перельман – есть. И вот Николай Перельман – пробует из застенка Украины сбежать: уже добегает – доплетается словесами-версификациями (аки лоза, из коей плетутся корзины) до лесенки, ведущей из подвала.
И вот Николай Перельман уже прижимается всей ладонью к дверной ручке и дергает дверцу, которая (естественным образом) – оказывается за-перта… Которая (не-естественным образом) – оказывается на месте пустоты… Ты – это твои черты… Ты – это твоя за-черта… Твоё за-пределье.
Ибо: когда ты (продвинувшись по позвоночнику к мозжечку) выглядываешь уже за-глаза, ты становишься (о-становливаяешься – в во-сторге и во-здухе) – словно красивая стрекоза, что замерла перед красивым Богом… Ты останавливаешься, ибо ты сам – дорога, которая становится всё дороже… И не важно, была ли дверь заперта.
Но она (эта дверь) – отворилась.
Перельман вышел на свет Божий.
Там его естественным образом встретилась женщина. Больше во дворе большого частного дома (естественным образом реквизированного у местных сепаратистов) никого в этот миг не было.
Ибо и другого мира не было, был лишь мир сиюминутного Перельмана…
Эта женщина (за-видно отличаясь от санкт-ленинградской Хельги) была красива. Эта женщина была уверена в себе.
Эта женщина была – у-веренно в себе.
Всё у неё (и в ней) – было. Не было лишь некоей
Ибо эта женщина была высока. И грудь её была высока. И талия её была тонка. И бедра её были широки. И была она такой, каких турки называли луноликими. И я сразу же узнал её имя: Роксолана.
Турецкая Дульсинея, положившая начало краху Великой Порты.
Женщина в своём праве: дщерь Евы, верить которой нельзя. И не-верить нельзя, ибо без неё нет жизни внешней, жизни во плоти. Потому я сказал сразу: эта женщина у-веренно в себе, она и у-веряет в себе – любого, да и сама в себе у-веряется (как до-верие, то есть до-веры).
Поэтому Перельман, едва из подвала вый-дя и сразу же её встре-тя, тотчас спросил:
– Вы Украинка?