Николай Бизин – Что было бы, если бы смерть была (страница 32)

Она высокомерно взглянула: такое детство мужчины, те-те-те и тя-тя-тя! (конечно же, цитата А. С.)

И только потом она начала понимать, откуда он вышел.

– Ты ватник? – спросила она вполне по русски. – Это тебя привезли с мешком на голове?

– Меня, – скромно признался он.

Ему (бы) – следовало поспешить от застенка. Следовало (бы) – поискать дорогу прочь от этого дома. Это было первым, что следовало сделать сразу после своего выхода из украинского застенка.

Но (конечно же) – он не спешил и разговаривал с женщиной, которая вот-вот могла собраться позвать кого-нибудь из «свидомитых» со-ратников, дабы его вернуть на положенное колораду и ватнику место.

Но (конечно же) – он опять разговаривал с женщиной. Пожалуй, это было неизбежно.

– Если ты ватник, ты колорад и пидарас, – сказала она.

Перельману бы – её не понять. Но душа Перельмана (та, что у монитора) – ощутила присутствие неподалеку от себя (на кухне и с принесенной водкой) пьяной и даже галлюцинирующей ипостаси Перельмана.

Ипостась (галлюцинируя) – пребывала в счастливой алкогольной нирване, но – явно оказывалась колорадом и ватником.

В глубине души Перельман (один из Перельманов) – поморщился. Все эти определения (колорад, ватник, пидарас, свидомитые патриоты Украины) не имели отношения к его частной (перельмановой) истине. Впрочем, ему могло бы захотеться, чтобы за происходящим понаблюдал Максим Карлович Кантор.

А ещё ему могло бы захотеться определить, как именно оказался он в данном месте и времени?

Не затем ли, чтобы в результате познакомиться с Украинкой по имени Росксолана?

– Познакомиться? – вопросила у него(!) его же карма. – Так вот тебе знак.

– Эй, хлопцы, где вы? – тихонько крикнула красавица Роксолана.

Почти что шутливо крикнула. Немного даже кокетливо и очень кичливо: он был явно слаб и надломлен (внешне), а она – выглядела и казалась (внутренне) статной и сильной. То, что он покинул темный подвал-позвоночник украинского застенка и вышел на белый свет из подземлья, дабы встретить её, прекрасную Украинку, впечатления не произвело.

– Сладко ли тебе было у нас, колорад? – спросила она Перельмана.

– Мне вообще славно, – ответил тот, не задумавшись.

Он ничуть не имел в виду свою всемирную (как математического, оторванного от жизни гения) славу, тем более что Роксолана понятия не имела о его отказе от аналога (для оторванных от жизни математиков) Нобелевской премии (как бишь она называется? Здесь и сейчас сие не важно).

Тем более он не имел в виду Роксолану.

Или её возможно называть Дульсинеей. Или даже решительной Хельгой, женщиной в своём праве.

– Так ты, колорад, сбежал? – догадалась Роксолана.

Перельман заметил, что женщина явно обрадовалась. Скорее всего, тому, что её простофили-соратники, упустившие не-до-человека-ватника из застенка, опростоволосились, и над ними (какими бы внешне они не казались гарными хлопцами) стало возможно долго и сладко насмешничать.

Душа Перельмана (в Санкт-Ленинграде) – улыбнулась и двинула стрелку курсора.

Тогда на Украине (по воле курсора) – сквозь прекрасную дивчину Роксолану проглянула (аки солнышко из-за тучек) не очень привлекательная наша санкт-ленинградская знакомица Хельга, которая прямо-таки возмутилась:

– Получается, это не я вас (неудачника), демонстративно от вас сбежав, бросила? Это вы сами меня с вами расстаться принудили?

Женщина (будучи призванной на Украину) стала догадываться, что ей манипулируют. Тогда как только она и имеет на это природное право.

Перельман сделал вид, что не понимает, о чём речь.

– Вы гнусный манипулятор, – женщина определила Перельману место в своём мироздании. Мироздание (такое) – ей не нравилось, и она собиралась его поправить, не отрицая совсем.

Некоторые фрагменты мироздания казались ей столь же не-обходимы, как и она сама.

Было неясно, кто сказал сие: Хельга или Роксолана?

Впрочем, не все ли равно.

Перельман продолжал делать вид. Вид этот не требовал усилий, поскольку полностью соответствовал статусу аутентиста.

Впрочем, и Хельга (будучи далеко) – выглянула лишь на миг и тотчас вновь стала гарной дивой Роксоланой, веселым патриотом Украины (готовой не одну, не две империи сгубить – всё для того, чтобы себя определить как Украинку, которой «можно всё, поскольку – Украинка»).

И здесь уже «весь» Перельман (и в комнате его душа – пред монитором, и одно тело его – пьяное на кухне, и другое тело – на Малой Садовой в Санкт-Ленинграде, и ещё одно тело – перед Роксоланой… да мало ли ещё «что и где»?) – здесь все они вдруг осознали, что вернулись к самому началу второго эпизода данной истории.

Вернёмся и мы.

Во многих странах странен ты. Вопросы и ответы, сюжеты твоих странностей и странствий, мой Перельман, не могут быть изложены дословно (до-слова и до-славы – что и все-мирны, и и все-мерна)… Во многих странах странен ты! Нормален ты в себе самом, что в общем-то законо-мерно.

Всё измеряется законом, поскольку – изменяется за-коном, за чертой.

Мы перешли за-кон, причём – все-мерно А потому вернемся в самое начало: в тот самый миг, когда не стало смерти, ведь и её возможно изменить.

Итак, пред нами на экране монитора Санкт-Ленинград (а так же Украина и Перельман – тот самый, что выбрался на волю из застенка), и на его просторе стрела курсора указует миг начала… Реа-лизует миг начала.

Итак, сюжет простой: ты Перельман-прозрение, в родне ты с пустотой, откуда (коль ты спросишь у неё) – придут тебе ответы; они (персонифицированно) – найдут тебя, когда и где б ты ни был, кем бы ни был и с кем бы ты ни был… То есть, кем бы ты ни стал! Ведь в чём ином есть единый смысл версификаций мира?

А ни в чём: есть смыслы, как версии себя.

Поэтому и смысла не было сейчас в беседе с Роксолоной (глобально убежденной в своем превосходстве над любым ватником), что собиралась искренне повеселиться над упустившими его ротозеями-охранничками.

Зато (персонифицируясь) – именно в беседе с Роксоланой присутствовала мысль: все эти прочие беседы (с Топоровым и Кантором, с самим собой и с различными ипостасями одной и той же амбициозной женщины) суть молчание – в ответ на наше замечание (самих себя как у-частника).

Поэтому – продолжим замечать.

Роксолана – не читала жизнеописания Эзопа, не знала о жене Ксанфа и о славной «эзоповой» штуке, которой жена Ксанфа хотела попользоваться (точно так, как и сам Эзоп: для здоровья и пищеварения), но оглядев заморыша-Перельмана, испытала те же чувства: странное томление.

Она оказывалась вброшена в невероятность.

Чувство это не было неведомым прежде. Чувство это вселяло смутную надежду (у Роксоланы вполне неосознанную, но – от этого ещё более непреодолимую), что жизнь имеет определенный и очень чёткий смысл.

Что смысл насущен и расположен именно здесь и сейчас, и его можно взять.

Роксолана (не очень следуя словам жены Ксанфа) сказала весьма просто:

– Если не хочешь, чтобы я кого-нибудь позвала, вернись со мной в подвал и услади меня.

– Но там же твои соратники, – ещё более просто ответил Перельман.

– Это твоя проблема, – гордо заявила женщина. – Удрал от них один раз, управишься и десять. А потом и моя очередь придет. Тоже десять раз.

Она не знала, что говорила. Но – сказала. Она была в своём праве.

– Мы разбили ваш нацизм один раз, разобьём и десятый, – согласился Перельман.

Конечно, подобные сентенции прозвучали диссонансом (были совершенно не в природе аутентиста Перельмана). Но(!) – у этого конкретного Перельмана было пробито ухо (одним бодрым ударом честного украинского националиста), поэтому он был не в духе и говорил, что Бог на язык пошлёт.

А Господь (как всегда) – послал ему чистую правду.

Более того, разговор этот был знаковым, поскольку произошёл ещё до впечатляющих побед новороссийского ополчения на востоке Украины. Сейчас (именно тогда) – Украинская армия наступала на Донбас и успешно бомбила жилые кварталы тамошних городов.

Поэтому Роксолана пренебрегла перельмановым предсказанием и обратилась к насущному:

– Сделай, о чём я тебя прошу, и тебе будет послаще, чем моему жениху.

Перельман спросил:

– Кто твой Жених?

– Один из тех, кто тебя должен был допросить.

Перельман поправил:

– Один из тех, кто должен был меня упустить? Я не о нём.