Николай Берг – Паштет. Плата за вход (страница 12)
– Разгружали металлолом из вагонов. Неаккуратно получилось – спусковой крючок у бывшего в куче военного железа пулемета за что-то зацепился и – ба-бах! Не проверяли трофеи собранные на заряженность, наверное. Война потом много еще крови повыпускала, даже сейчас все время кто-нибудь ухитряется или подорваться, или еще что учудить на старом хламе. Так что визитерам из евросоюза нам почести воздавать ни к чему. Я их «лежаки» бил и буду это и дальше делать, и плевать мне на все эти благоглупости.
– Вроде фрицы своих хоронили с почестями, – вспомнил виденное по телевизору Паштет.
– Ну-э-э, могу кое-что рассказать из того, как хоронили своих немцы. По своему опыту работы на таких местах.
– А наши?
– Наши не хоронили почти до середины 42-го – не до того было. В отступлении не очень-то похороны устроишь, – заметил парень в австрийской (опять переоделся) куртке.
– И как хоронили немцы?
– В основном, в индивидуальных могилах летом. На каждого отдельная яма. Глубина – где как, и по 30 см бывало, но более метра не копали никогда. Зимой чаще – длинные рвы, куда клали почти плечом к плечу, и глубина маленькая. Кстати, иногда в условиях больших боёв в могилу немцы клали, не ломая жетонов, в полной выкладке: в касках, с лопатками, гранатами за поясом, с документами, фотоаппаратами, полными карманами всякого в шинелях. Есть в инете очень любопытные кадры 42-го года с похоронами Константина Фёдоровича фон Шальбурга под Демянском – был такой командир Фрайкорпа СС Дании. Там церемония несколько скомкана, но и время было горячее. Были найдёныши и такие – «верховые» немцы просто в лесу, но жетоны отломлены. Типа, учтены и захоронены. Видать, сами халтурили в горячке. Так что по-разному и зачастую – не взирая на приказы. Целиком документация по устройству немецких воинских кладбищ у меня есть, занимает около 8 гигабайт в сканах.
– Я полагаю, тут не от наших или от немцев зависело, а от обстоятельств.
– На войне как на войне, – заметил усатый, грея ладони о кружку.
– Ну-э-э, да. На всю жизнь запомнил один немецкий «лежак» на 700 с лишним рыл в Новгородской. Он до сих пор не выбит полностью, остались и целые могилы. Там был просто трэш. Сначала было нормальное кладбище по всем нормам и с индивидуальными могилами. Но без гробов – немцы всегда хоронили в плащ-палатках или в пакетах из крафт-бумаги, я лично гробов никогда не встречал – рассказы слышал от людей, но сам никогда. Потом, видимо, время настало. Хоронить начали вокруг, в небольших рвах плечом к плечу во всей выкладке – с документами, амуницией, штыками, фотиками и обручалками и не ломаными жетонами. Командование дивизии хоронили на бугорке в центре кладбища. Штабной пригорок, да, – это мы по половинкам определили, что командование. А потом был удар «катюш» по переднему краю. И вдоль кладбища появился длиннющий ров со скрюченными, горелыми, прямо в шинелях и с оружием даже – никто, видать, не хотел разлеплять, валили и головой к ногам и ногами к голове.
– Обстоятельства. Как наши в воронках присыпанные повсеместно.
– Потом то же и с евроинтеграторами было. Чем дальше – тем больше. Да и сами они свои кладбища сносили, где успевали. Типа, чтобы наши не глумились. В Демяне все кресты снесли. А что тебя удивило?
– Даже в 41-м, зимой, немцы трупы просто зарывали – правда, потом, идя по нашей земле, – откапывали свои трупы и хоронили, как у них положено. А потом, когда они бежали, – все эти кресты снесли к едрене матери вполне по закону мести. И вообще, меня ничего не удивило, – благо, опыт у меня по их «лежакам» копательский неплохой. Испугать меня покойником вообще нельзя. Меня поразил угар того, как их ударно херачили, – они даже теряли людей, командующих дивизией. Это не так просто – угондошить немецкого полковника на месте стационарных боевых действий. Он на свет-то почти не вылазит. А тут прям вообще исполняли песенку «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».
– «Испугать меня покойником вообще нельзя»… Сильно сказано, ты меня смешишь, – усмехнулся круглолицый усач и продолжил: – Кости – это не покойник, который неделю в озере плавал или расчлененный.
– Свежие трупы – они почти не вызывают отвращения, а вот лежалые… Так ведь на войне они все лежалые, – заметил парень в остеррайховском кителе.
Капелла глянул иронично.
– Как раз свежие, что от недельки до года, и вызывают. Как нам бабка одна в Демяне рассказывала: «Мы по окопам не лазили лет пять. Потом уже, как мясо попрело, пошли всё там собирать: цинки с патронами, посуду, ящики». «Окопами» местное население называет там блиндажи, а нормальные окопы у них называются «щели». А скелетированные останки – это дело плёвое. Даже волосатые изнутри каски не впечатляют, а такие попадаются часто.
– В смысле – волосатые? – поинтересовался Паша.
– Это когда волосы прилипли к ржавчине и не сгнили до сих пор, – пояснил один из безлошадных.
– Не знаю, че там бабки видели. Я в 80-х пинал пробитые немецкие и русские каски… Как и череп, не знаю чей. Который уже на пне стоял, в бору с грибами. Грибы я там собирал.
– Я такое ещё недавно кое-где пинал. И сейчас знаю одно-два места, где так же будет, – сказал другой копарь.
– Слушай, я не копатель, но как мент всегда интересовался всем оружием в районе, и в том числе выкопанным в нашей земле. Много увидел и план сделал, – сказал усатый.
Паштет поежился – мент в компании был для него неожиданностью. Остальные, однако, и не почесались – то ли менты среди копарей были не редкостью, то ли не опасались ничего.
– Ну-э-э, так оно ж почти всё нерабочее. Это я как копатель говорю. Я из копаного оружия никогда никого убивать не пойду, ибо лучше топор взять – надёжнее. «Немцы» копаные дохлые сейчас ВСЕ, поголовно. Может патронник порвать, про автоматику вообще не говорю. Наши – да, «мосины» будут рабочие, «папаши» там, да и «дяди Пети» тоже. Но в целом в оборот имеет смысл брать ТОЛЬКО находки с чердаков и домов. Остальное слова доброго не сто́ит, – уверенно возразил Капелла.
– Ты вот как мальчик… Из нерабочего сделаем рабочее, – между глоточками возразил усатый мент. Назвать его полицейским как-то не получалось.
– План… Не понял? – переспросил один из копарей.
– Должен знать, – намекающе срезал другой.
– Ну-э-э, ты вот странный тоже… Я хорошо знаю, как за нерабочую ржавую гранату у меня знакомый получил 6 месяцев СИЗО и год условно. Всё это есть, поэтому я оружие никогда из леса не несу, – там топлю или уничтожаю. У меня другие интересы – жетоны немецкие да посуда всех армий, а также окопное творчество в виде рюмок, кружек да пепельниц и прочего. Статью с земли поднимать самому – давно не хочется, – твердо сказал Капелла.
негромко пробурчал Петрович.
– Он, наверное, ее хранил неразряженной, – пожал плечами усатый.
– Ну-э-э, да, хранил, – лень же обезвредить ещё в лесу, давай «каку» на радость милиции притащим в дом и будем 2 года в коробке хлама на балконе хранить. А потом возьмут человека совершенно безумного, с которым он был знаком 15 минут и обменялся телефонами когда-то, и прошерстят список телефонов безумца, – так вот крест в биографию и получают честные, но ленивые граждане. А мы как на картошке поднимали это железо, – там перло все, вплоть до немецких ракетниц, из всех щелей после трактора… Мне было лет немного, я нашел «лимонку», а моя учительница в 88-м году ее кинула в реку. Она не взорвалась, – несколько сумбурно, но с явно не прошедшей за все эти годы обидой, сказал матерый копарь.
– Из твоего рассказа про учительницу я понял одно: она даже не пыталась чеку выдернуть. Да и выдернула бы – тоже не взорвалась бы.
– Учительница?
– И она, и граната, и обе вместе.
– Гы-гы-гы. Давай… обезвредь гранату 40-летней давности, а не выкинь ее в болото.
– Глаза боятся, а руки-крюки – вот они… Нормально там всё разбирается, если знать как. А это заветное знание, как сделать так, чтоб потом твои сослуживцы качали головами при обыске автомобиля и говорили: «Надо же, и впрямь пустая, и откуда они эти пустые берут?» Больше 80-мм мин ничего не разбирал и боюсь. Противотанковые мины не в счёт, там очень просто. Но любая граната, наша или немецкая, разбирается сейчас нормально и полностью обезвреживается – если знаешь, как. Кроме ружейных – это очень опасно, и рецептов там нету. Вообще их в руки не беру – видал, что бывает с этим хламом. Ты как моя руководительница в классе. Закинула, сука, гранату – то, что я собирал… СУКА! Я ведь жизнью рисковал.
– А когда ты копать стал?
– Ну-э-э, я копать по войне начал в 1982 году, в 10 лет, в сухой почве мергеля в Новороссийске. Там ничего не гнило – лежало, как вчера положенное. Вот там я реально жизнью рисковал, а не то, что щас в глине или песке средней полосы. Щас я хоть матчасть знаю назубок и выкуриваю любой кусок чего-то из земли, вытащенный на «раз-два». А тогда вообще было так: 90% всего – рабочее, даже площадь города не разминирована, и мы – по 10 лет пацаны – в ямах роемся и в костёр кладём, что попало, не зная даже, чего от этого ожидать.