Николай Берг – Мы из Кронштадта. Том 3. (страница 6)

Чулан маленький, захламлен всякой фигней, вроде как телефонов и раций в нем нет, потому запускаю туда бабу и щелкаю засовчиком. Не дело у себя всяких мутных при зачистке за спиной оставлять… Она, конечно, может заорать и все такое, но все-таки я ее запер.

Теперь по лестнице наверх. Ага, в этой комнате – если баба не соврала – неживые слуги. А в этой – живые хозяева. Тихо поднимаюсь на последние ступеньки. Так, а теперь-то что делать?

Учили. Что надо одной рукой держать пистоль, другой открыть дверь – ручка здесь богатая, необычная, но как открывается – мне понятно. И потом в комнату на полусогнутых и вбок. Света там должно быть больше, чем в холле – на втором этаже не щиты на окнах, а решетки. Но потянувшись к ручке левой рукой, замираю – вроде как по ту сторону какое-то шевеление. Шаги, что ли? Баба двери перепутала? Или я перепутал – и тут, например четверо зомби. Или живые? Стоят, слушают моё шуршание и ждут, держа дверь на мушке?

Желание смотаться вниз становится очень сильным. Просто вот доминирующим. И еще я чувствую себя дураком полнейшим. Единственное, что меня сюда загнало – весьма нелепый приказ. Даже два дурацких приказа – один от Павла Александровича, который мне, в общем-то, не командир, а другой от инвалида.

Он мне тоже никто и звать его никак… И какого, собственно, хрена мне тут надо? Мне тут ничего не надо, и я с удовольствием переместился бы силой мысли в Кронштадт к Надьке, а если б еще и сменить мокрые грязные шмотки на сухое… Да еще и пообедать!

И катись оно все ежом – в конце концов, за сегодня я убедился, что вояка я никакой, просто ребята меня прикрывали всегда, вот я и мог гордиться, а на деле-то сегодня вылезло, что я скорее багаж, обуза, обоз… И место в больнице мне давно готово… и стыд глаза не ест, в конце-то концов… Или ест? И… И хватит праздновать труса, будь оно неладно все!

Ручка мягко поворачивается до того, как я беру ее рукой. Дверь беззвучно открывается, и мне кажется, что мы одинаково удивляемся – я и парень моего возраста, открывший дверь. Не, я удивился все же меньше: он не успевает ничего сделать, а я уже дважды влепил в него пули, звонко бамкнувшие ему в грудь.

Его отшатывает назад, а до меня доходит, что я не причинил ему вреда: такой звук нам еще Николаич показывал – так бумкают пули в пластины тяжелого бронежилета. На парне броник есть, а вот на мне нет ни фига, кроме грязной, перемазанной в земле и мягком битуме одежонки.

А еще у парня в руках ружье – здоровенный автоматический дробовик, дорогущий и с очень надежным и точным боем, это-то я теперь с закрытыми глазами определю – натаскали охотнички. Медленно, как в дурацком режиме слоумо этот дробовик разворачивается стволом в мою сторону.

А я так же медленно пытаюсь двигать в другую и давлю раз за разом на спуск, и это такое дикое напряжение всех мышц, включая всякую, не очень нужную обычно мелочь, вроде мышц, двигающих ушные раковины, и мышц, поднимающих яички…

Вот у меня, черт его дери, все напряжено до звона, и выстрелы из ПБ идут не так, как всегда, а с громадными временными промежутками. Я стараюсь попасть ниже бронежилета, и наконец, кроме треска впившихся куда-то совершенно не туда пуль, слышится один звучный чвяк, но чертов парень переносит удар пули, как древний спартанец.

Рядом со мной пролетает что-то, чем был заряжен патрон ружья, грохот выстрела обвально глушит нас обоих, но я и сам не заметил, как успел схватиться свободной рукой за его ружье и не даю ему в теснотище этой влепить в меня заряд – а он старается, раз за разом его выстрелы лупят вверх, и все же он с каждым разом гнет ствол ниже и ниже – сильный, сволочь.

А у меня за всем этим как-то очень неожиданно кончились патроны. Теперь тяжеленный пистолет, висящий на запястье, стал пустым куском железа… Тут парень очень больно бьет меня по ноге своим ботинком… ботинок словно медный водолазный – так больно, аж искры из глаз, как на Новый год!

Выстрел уж совсем с моей башкой рядом, впритирку – еще раз, и… и я от отчаяния долбаю его в голову пистолем… Он успевает отшатнуться, да пистоль у меня – ПБ, он тяжеленный, и ствол у него длинный, вот этим стволом ему и прилетает в глаз. А вот на тебе, гад!

Еще! И еще! И вот так!

Пистолет вывернулся из руки от первого удара и теперь я бью им как просто кистенем странной формы. Для дикаря и пустой кусок железа – оружие!

Противник роняет ружье и валится с грохотом, словно он статуй или конный рыцарь. А я шарахаюсь в сторону, как учили, и приседаю за какую-то тумбочку, потому что к нам из соседней комнаты буквально выпрыгивает молодуха – видно, подруга моего партнера по нелепой рукопашке с нелепым сжиганием патронов впустую.

С ходу она лупит в мою сторону несколько выстрелов из чего-то зажатого в руке – я никак не могу их сосчитать, потому что в это время занимаюсь одновременно массой неотложных дел, а именно: стряхиваю с руки пустой пистолет, тяну из-за спины автомат и пытаюсь сжаться до самых минимальных размеров, чтобы спрятаться за небольшой тумбочкой…

От этой пальбы уши опять как отбивные, глаза слезятся – видно, в отделке комнаты много было всякой современной фигни, вот ее и разнесло в едучую пыль. Какие-то ошметья плавают в воздухе, неожиданно пробирает чих, но автомат я, наконец, сдергиваю, и он уютно и привычно оказывается в руках.

Молодуха по-ковбойски опрокинула роскошный стол и бахает из-за прикрытия, что-то вереща, но лупит не прицельно, на мое невероятное счастье. Зря это она! Автомат в ответ шутя шьет этот стол навылет, и после второй неряшливой очереди я своими отдавленными ушами все же слышу, как она там валится на пол. Тут начинает возиться парень, и я луплю туда. Страшно хочется визжать, но на это времени нет: пули дробно барабанят по парню, а он все шевелится.

Трассеры вылетают совершенно неожиданно: я был уверен, что у меня еще полрожка, а тут вдруг щелчок затвора показывает, что рожок пустой. Ну вот совершенно. И щелчок этот бьет по нервам почище выстрела.

Мне много раз приходилось менять рожки, но у меня никогда так не тряслись руки, поэтому я трачу невиданно много времени на то, чтоб воткнуть рожок в автомат. Передернуть затвор и мельком порадоваться, что никто из моих приятелей не видел всей этой безобразной сцены… и уж тем более я не собираюсь никому рассказывать про всю эту мутоту… Вообще никому…

– Доложи обстановку! – неожиданно доносится из гарнитуры.

– Я живой, – отвечаю я первое, что пришло на ум.

– Это самое главное, – довольно дружелюбно говорит голос в гарнитуре.

– Ну а то, – отвечаю я, чувствуя, что только что разгрузил десяток железнодорожных составов с люминием. Нет, даже, пожалуй – с чугунием. Точно – с чугунием!

– А перестрелка?

– Ну, тут было три человека. Двух подстрелил, одну в чулане запер. И вроде еще в комнате сколько-то зомбей есть. Тех не трогал…

– Контроль?

Ну да. Я знаю, что надо проверить, что там с теми, по кому я лупил. Но мне так неохота вылезать из-за тумбочки… не, умом я понимаю, что тумбочка эта никакая не защита, но я тут прижился. Я вполне готов дальше жить тут – за тумбочкой.

Мне тут нравится.

И я, стараясь не высовываться, долбаю парой очередей – по парню и по молодухе за столом. С парнем проще – я его вижу, и то, как он мертво дергается под пулями, убеждает в том, что он – готов. Молодуху я не вижу.

Все, надо вылезать на простор комнаты.

К моему глубочайшему удовлетворению, деваха тоже готова. Хотя я наделал в столешнице дырок, а попала в молодуху всего одна пуля – в щеку. Даже не сказать, была покойница красивой или нет – лицо перекошено ударом пули и залито густо кровищей. Руки холеные, все пальцы в перстнях, и даже на мой непросвещенный взгляд – дорогущие это перстни. Парень тоже готов, и броник ему не помог – лежал-то он ко мне головой. Вот ему и прилетело так, что вышибло мозги из башки. Вообще положено блевать после такого, но на меня вид раскрошенной головы не действует никак. Я слишком устал, и мне наплевать. Да и вид привычный уже.

– Порядок. Чисто, – говорю я в гарнитуру и, как столетний старикан, тяжело опускаюсь на тумбочку. Заднице неудобно – одна из молодухиных пуль попала в тумбочку, продырявив ее знатно, вокруг дырки торчат тонкие щепочки-занозы.…

Ладно, чуть-чуть отдохну, а занозы – черт с ними, главное – не ерзать.

– Прикрой! Иду к тебе! – говорит гарнитура.

Глава 4. Команда лекаря. Коты и людоеды

Меньше всего мне хочется шевелиться, но я все же шевелюсь. Сначала открываю парадную дверь, старательно проверив в меру своего понимания, нет ли на ней каких поганых сюрпризов. Потом выхожу на дворик. Опять в нос шибает запахом трупа.

Когда обнаруживаю источник, только удивленно лупаю глазами и глупо ухмыляюсь. Иду встречать калеку. К моему удивлению, напарник не верхом двигает, а прет на четвереньках. И волочит с собой пулемет. Я вовремя успеваю заткнуться и не спрашиваю, почему он не на лошадке. Ясно, что с колен на кобылу не вскочишь.

– Надо же, а я думал, что врут, – говорит удивленно напарник, увидев распятого на калитке дохлого кота. От него и воняло.

– Что врут? – тупо спрашиваю я, старательно озирая пространство перед собой.

– Про котов, – отвечает инвалид.

Можно подумать, что я после этого ответа что-то понял.