Николай Бажов-Абрамов – Курьер (страница 7)

Что ж. Пора ему очнуться от ностальгии сна. Одеться, обуться. Вытащить из багажа своей машины припасы, которые он взял собою на дорогу. В термосе, слава бога, у него есть кофе. Не остыл еще, видимо. Вот он сейчас пристроится рядом с плакучей ивой, сядет рядом с нею, утолит голод и поедет дальше. Путь у него еще, о – хо – хо! Конца и края не видно пока. Собственно гнать машину он не собирается. Спокойно доедет. Он это знает. Зачем ему еще гонку устраивать. Да и с кем? Сам собою? Или со страною? Смешно. Конечно, его там, на Урале ждут. Раз обещал он жене, разговаривая с нею по телефону. Видимо, наверняка, ждет дочь, ждет Ольга, его жена. Скоро первого сентября. Успеет он доехать, и обнять их, родных, в своих объятиях. Что уж там болтать. Мужик же он. Как он соскучился по своей Ольге, жене. Главное, она сейчас не переменилась с новыми обстоятельствами. Была прежняя: любимая, единственная. Слава бога, небо над его головою не хмурое, и не нес за собою дождевых облаков. Вот он сейчас поест, выкурит перед дорогой сигарету и выедет на трассу. Продолжит путь, как и до этого озера ехал. Спутника бы ему. Приторно скучно одному ехать. Музыка, конечно, у него есть, но хочется все же ему, рядом живого человека. Поболтать по душам, да и пусть молчит, главное, рядом живой человек сидел, слушал его. Да, тут красиво. Хочется сидеть, сидеть, наслаждаться с этой природой. Но надо ему ехать. Выйти на трассу. Вот он сейчас развернется, поедет по этой накатанной грунтовой дороге в сторону трассы, а там его только ветер будет сопровождать. Машин, слава бога, на трассе мало. Или время такое? К вечеру, конечно, и его будут сопровождать, и обгонять эти большие фуры, но пока их нет, надо ему ехать, не думать ни о чем. Да возможно ли это, не думая ехать?

Он уже отъехал от озера на приличное расстояние, когда, у какой – то от трассы деревушки, выскочили на дорогу, старик со старухой. Оба с котомками. Или как сегодня принято в моду, ученическими портфелями за их спинами. У старика еще в руке клюшка. Упираясь на него, заковылял на трассу, чтобы остановить машину его. Видимо,– подумал он,– устали свой транспорт ждать, в отчаянье подняли руки, чтобы он остановился.

« Ну, что ж, – говорит вслух Матвей. – Если по пути, почему же не взять их? Мне не жалко».

Оказалось, эта пожилая пара возвращались из самой Казани. До станции они, конечно, на поезде приехали, а вот, от станции провинциальной, как у нас всегда происходит в стране, в России: то, автобуса нет, то, дороги размыты, никто не хочет ехать в этот топкий населенный пункт. А доехать до дома надо. А то и может, не доехав до дома, помереть. После больницы он ( Матвей позже познакомился с этой парой), Иван Александрович, когда – то бывший колхозный завхоз, плохо себя чувствовал. Видимо, из онкологической больницы, больному же не говорят врачи, что он скоро помрет, выписали его специально, раньше срока, чтобы больной смог доехать своими ногами до своего дома, и там, дома, спокойно умереть. Сопровождала мужа, Валентина Ивановна, супруга его безменная.

– А дети у вас есть? – с жалостью проникаясь к ним, не сдержанно задал им вопрос, Матвей.

– Есть, есть, – поспешно отвечает ему Валентина Ивановна, зачем – то шуганув на своего мужа, своим локтем.

– Извините, конечно. Так почему же их с вами нет?

– Потому, – ворчливо, с недовольством, говорит ему, уже сам, Иван Александрович, дергано, отпихивая от себя свою жену. – Матвей. Знаешь. Тяжело мне говорить. Валентина, оставь меня теребить. Стыдно? Мне тоже стыдно. Мне лишь доехать, и дома помереть, на своей кровати. Не мешай меня, и не запрещай мне, разговаривать с хорошим человеком. Вот он, остановился, взял нас, а другие только проезжали. Сама видела. Понимать надо. А дети есть. Пятеро их у нас. Знаешь, Матвей. Обожди. Глотну воду, смочу губы. Сухо во рту. Птенцы в гнездах вырастают, улетают, теряют родства. Так и у нас, в семье. Пятерых родили. Теперь: одна, в Челябинске. Нет, постой, кажись, двое там. Так, Валентина? Другая дочь, Львов шине. Мучается, горемыка, видимо, думаю. Там нынче, говорят, неспокойно жить людям. Убивают. По телевизору это показывают. А сын, большой человек он у нас, получается. Живет в Москве. Валентина писала. Сказал, некогда мне пока, мама. Может, совесть еще есть, на мои похороны приедет? А последняя дочь, совсем забралась до самого Магадана. Некогда им. Спасибо тебе, Матвей. Подобрал нас. Теперь точно, доеду, помру в своем доме, а не как собака, под мостом.

Что он в утешение им сможет сказать? Грустно, конечно. Пятерых родили, и никого сейчас с ними рядом. Умрет он, кому ж потом заняться с его похоронами? Валентина Ивановна, сама старая уже. Умрет старик его, как она будет жить одна, почти в пустом доме. Да и как же они, от станции до этой деревушки, пешедралом дошли, пусть даже по асфальтной дороге? Путь же не близок. Матвей проезжал эту станцию Нурлат, до этого озера, где он останавливался на отдых. Это почти тридцать километров. Как же они добрались до этой деревни, по трассе? Это же немыслимо. Как же они шли? Он, этот, Иван Александрович, как рассказал Матвею, путь этот они прошли за семь часов.

– Шли, Матвей. Шли. Господу, вот, богу молилась моя. Десять шагов, полминуты отдыха. С водою смочу губы, снова тронусь. Вон, уже впереди наша деревня. Рукою уже подать. Господи! Слава те! Спасибо. Послушался. Дал мне время доехать до своего дома. Теперь, точно, умру на своей кровати.

Жуть это слушать Матвею. Но это судьба, русского человека.

Деревня Андреевка – это от трассы, почти рядом. Матвею не хочется прерывать путь, но как же он их тут высадит, прямо за старым мостом, перед въездом деревни. Как не прискорбно, ему придется довести все же до самого их дома. Да и день уже клонился к вечеру. Хотя это и не заметно, светло еще, но по времени уже показывало по его часам, пять вечера. Удивительно. Вроде он в этот путь отправился без пятнадцати десять. Это он, после биржи труда, прошелся по магазинам, прикупил кое – что из продуктов на дорогу. Да, по часам тогда было, без пятнадцати десять, когда он выехал за пределы своего города. Выходит он, до этого озера: сначала до Пензы, затем, до этого озера, ехал шесть часов. А этих он, догнал у деревни Бурметево, и время на его часах показывало пять вечера. Значит, он их везет уже почти полчаса. С остановками. Но, а напрашиваться остаться тут до утра, конечно, ему не прилично. Но время у него еще есть. Вот он сейчас, так и быть, довезет эту пожилую пару до их дома, затем по ходу действий, определится. Может, и дальше поедет. Время у него еще есть до первого сентября. А отдых ему надо. Зачем же насиловать себя. Будет возможность, осмотрит и деревню их. Время – то у него, о – х о – хо! Достаточно. Главное сейчас, с радости, плохо не стало Ивану Александровичу. А то, возьмет и помрет, что благополучно доехал до своего порога.

Да. Плохо сейчас с русскими, русскоязычными деревнями в стране. Раньше, когда еще колхозы были, помнили все, деревня с каждым годом росла, расширялась в размерах, а теперь, глянуть на деревню стыдно. За оврагом, или за речкой, отсюда, от дома Ивана Алексеевича плохо видно. Речка там, или просто овраг. Матвей видит, там, на той стороне, половина улицы, полуразрушенные стояли. Этого, видимо, заметил, куда смотрит удивленно Матвей, присевший на отдых на крыльцо, Иван Александрович. Смачивая губы водою из горлышка бутылки, кивает он головою, Матвею.

– Наша сторона неплохо еще смотрится. Многие, кто на нефтянке трудиться, кирпичные дома выстроили. Нефть у нас. Нефтяниками молодежь работает. А колхоз, так и запаршивел у нас. Или мы, богаче стали от этой нефти, или, как не прискорбно, посуди сам, Матвей, привыкли: строить и ломать. Послушай старого человека. Я, вот, всю жизнь в колхозе завхозом проработал. У меня лошадь была колхозная. Я делал сбруи. Потом колхоз богаче стал. Стали покупать машины, комбайны, сеялки. А тут, как ветер шальной, откуда эта разруха Ельцинская пришла? Распродали, разворовали, не стало колхоза. Спрошу у тебя. Кому лучше стало? Стране, людям? Мне теперь уже все равно. Что будет, как будут жить, но у меня, вот тут,– тычет он с высохшим кулаком свою грудь, – вот тут душа болит. Как бесславно мы, своими молчаливыми действиями, разрушили эту мою деревню. Помоги меня, Матвей подняться. Сил нет. Прости уж старика. Может, останешься до утра? Место, где спать, найдется. Комнат у нас три. Считай и пристройка. Там летом прохладно. И кровать там есть. А сейчас, помоги мне дойди до кровати. Прилягу. Сил уже нет. А Валюша моя, попрошу, пусть самовар поставит. Попьем чая потом.

Ничего не поделаешь, придется соглашаться Матвею. Ладно, он останется до утра. Раз это сам, Иван Александрович его просит. Боится, видимо, в случае внезапной смерти в эту ночь, хочет все же, чтобы с его женою рядом был человек, когда его не станет.

– Хорошо, Иван Александрович. Я останусь. Заночую у вас, а утром мне, все равно надо будет отправляться дальше. Еду я к семье в Челябинск.

– Челябинск? – мгновенно вспыхивает он, загоревшимися усталыми глазами. – А у меня, я уже тебе говорил, две дочери там живут. У обоих, семьи, мужья. Я скажу Валентине, чтобы она написала тебе их адреса. Будет время, заедешь, расскажешь о нас. Пишут они нам редко. Сам знаешь, Матвей, у всех сегодня свои проблемы: то, того нет, то, этого. Мы русские, прости старика, стесняемся вслух говорить о своей нищете. Стесняемся выставить эту нищету, на глаз людской. Петушимся. Хорохоримся. Хвастаемся. Восхваливаем. Да и начальство у нас такой. Если на то пошло. С гнильцой. Говорят одно, а делают, черт те знает что. Туманят мозги просто, ради своих сегодняшних выгод. Этого у нас, видимо, не занимать. Как думаешь? – и смотрит он на Матвея, хитро. – Может, от того плохо и живем? – говорит он уже устало, отпуская Матвея.