Николай Бажов-Абрамов – Курьер (страница 16)

– Земля тут мягкая. Как пух. Повезло Ивану Александровичу с местом.

Ну, что ж. И, правда, земля тут была мягкая. Мужики, еще до глин не дошли. Земля еще вся была черная, как черноземная. Скоро, они докопаются до нужной глубины. Немного им копать осталось.

Что ж, Матвей их не будет мешать. Еще чуть постоит и двинется назад к дому Ивана Александровича. Он же там никому не сказал, что отправляется на кладбище. Может, и ищут его. По времени, и та, что из Украины, что и из Чукотки, уже должны извести о себе. Должны долететь. Но он у пруда, возвращаясь, не удержался, свернул к его берегу, черпнул рукою воду, освежил свои руки, лицо. От отражения солнца, поверхность пруда искрило глаза Матвея своими бликами, он даже от этих бликов, старался укрыт свои глаза рукою. Если бы не знать о смерти Ивана Александровича, он бы тут долго еще проторчал у этого берега пруда. Было ему тут хорошо. Даже забылся, на какое – то время, зачем он тут торчит. Поэтому, всматриваясь на этот поверхность пруда, любуясь с перевернутым отражением клуба, который отсюда, как бы рукою можно дотронуться. Но, видимо, он не зря ушел из кладбища, так поспешно, после выкуривания своей сигареты. Возле дома Ивана Александровича, он увидел этих двух сестер и Сергея Ивановича, которые, будто, ищут его, заглянули в окно его кабины машины.

– Нет его тут, – сообщает Евгения им.

Но тут, и сам, Матвей подошел к ним, спросил.

– Искали меня? На кладбище я был. Вот, иду оттуда.

Подошел к нему и Сергей Иванович. Волнение сестер, передалось, видимо, и на него. В скулах желваки затвердели, глаза его на Матвея смотрят строго. Будто, он как в своем кабинете, смотрит на него, как провинившегося.

– Такой расклад, – почему – то он обращается к Матвею, отчеством, – Михайлович. Машина твоя. Марина только что позвонила из станции. Она из Москвы приехала на поезде. Самолетов на Самару не было. Поэтому она, отправилась на поезде. Сейчас она мне позвонила из станции. Говорит, там нет никаких машин, кто бы ее довез до деревни. Надо ехать. Приказывать я тебя не могу. Как скажешь, так и поступим, Матвей.

– Только и всего, Сергей Иванович? Так, кто поедет со мною?

– Женя. – Толкает ее Валентина. – Она поедет. Пусть развеется.

Ну, раз надо ехать, так в чем же дело? Матвей, для пущей убедительности, быстро осмотрел свою машину, и даже заглянул зачем – то под машину, убеждая себя, все ли там нормально, затем завел машину и пригласил Евгению, сесть с ним рядом.

– Сергей, мы поехали, – крикнул он, и, тронувшись с места, выехал на асфальт.

Скорость у Матвея машины не большая. Да и, ехали недолго. Минут всего тридцать, когда показались первые дома этой станции. Евгения, до этого мрачно сидевшая рядом с Матвеем, наконец, видимо, ожила, попросила у него сигарету, а раскурив ее, потребовала чуть спустить стекло с ее стороны.

– С вами, все хорошо? – спросил у нее Матвей, сбавляя скорость, перед задним двором станции.

– Да, так, – отнекивается она, дергано. – Приехала, думала, что тут, как в телевизоре говорят – сплошь идиллия. А как походила по деревне, вы понимаете меня, о чем это я. Люди, казалось бы, неплохо живут. Дома у многих добротные, по сравнению с теми годами в моей юности. У некоторых, даже каменные теперь дома. Когда я отсюда уезжала на учебу, не было помиме таких домов. Даже, не поверите, наверное, стояли еще соломенными крышами дома. Казалось бы, мне радоваться. Вырвалась, после стольких лет, с детства мне знакомую деревню, но, как посмотрела на лица моих земляков, я их, не поверите, не узнаю. Понимаете – не узнаю. Какие – то они все – глаза же не врут. Ущербные, что ли. Нет радости на их лицах. Все озабоченно ходят, как сонные мухи, действительно.

– Евгения, а вы давно не приезжали в свою деревню?

– Как уехала на учебу. После была раза два, когда училась. Потом, как – то закрутилась я. Не было возможности. Училась, в аспирантуру поступила, замуж вышла. Некогда было приезжать. В письмах: папа с мамой, обижались. А что я могла поделать, скажите, Матвей? Я не оправдываюсь. Потом еще, эта перестройка горбача, распад страны. И с приходом этого Ельцина. Сами помните. Какие были девяностые при нем. В мыслях, только было, как бы не умереть, сохранится. Вы понимаете меня? Трудные были времена. Руки, временами опускались. Плохо, плохо живет страна, никакого просвета впереди. Люди, теперь только выжить хотят. Ну, что эта за жизнь такая?

– Вы, Евгения, кто по профессии?

– Я преподаю в университете социологию.

– Понятно, – говорит ей Матвей. – Я вас понимаю, Евгения. Попали в реальность, растерялись. Увидели, какая она эта жизнь, в реальности выглядит. Она вам показалась, верно, незнакомой. В газетах, оно там верно расписано – пропагандистки. Да и с телевизора всякую ахинею говорят, обобщено. А тут, жизнь, реальная. Иначе смотрится эта жизнь.

– Это вы, Матвей, моему брату расскажите. Он у нас, самый продвинутый из всех нас. В правительстве работает, – говорить она Матвею, нервно выбрасывая из окна, свою докуренную сигарету.

Вскоре они подъехали к станционному вокзалу.

Небольшое двухэтажное здание. Рядом с этой станцией, тоже стояли рядно двухэтажные дома. Поэтому, Матвею, казалось, вся эта станция, выстроена двух этажными домами. Но, дороги у этой станции, это особо обратил Матвей, были чистые, ухоженные. Когда он подъехал к станции, это он с дороги, сзади заехал к нему. Там, действительно, не было других машин, кроме него. Да и людей он поблизости не увидел. Да, на платформе, перед станцией, кто – то там ходил, пробегал, но у самой станции, людей не было. Поэтому, чтобы убедится, он попросил пока Евгению посидеть в машине, а сам, решил поискать Марию Ивановну в самой станции. Раз она прибыла, как рассуждал он, где – то она должна быть. В наружности станции, ее нет. Да и на платформе, зачем ей там торчать. Поэтому, он, сразу направил свои ноги к двери станции.

Первое, как он только оказался внутри, запершило его. Воздух тут был, как бы сказать, специфический – туалетный. В небольшом зале, куда он тыркнулся, высмотрел, рядно стояли: такие фанерные со спинками скамейки, по обе стенки. И небольшой просвет между ними. И в них сидели несколько людей, видимо, ожидающие следующего, проходящего через эту станцию, поезда. Марию Ивановну, Матвей приметил сразу, в глубине этого зала. Хотя и она, за столько лет, разительно в измененной форме была. Прежняя, впору учебы в школе Матвея, она была молодая, только, что окончившая институт. Помнит он, как она впервые зашла в их класс, вместе с директором школы, Валерием Михайловичем, который известил им, девятым классам, отныне, за место недавно уехавшего на материк, Петра Васильевича, классным теперь будет, эта «пигалица». Да, она тогда, действительно, когда она неуверенно зашла в их класс, следом за директором, выглядела, и правда, «пигалицей». Ростом, она и хотя, была не очень уж и маленькая, но худющая была. Будто ее специально, в голоде кто – то держал, до этого знакомства с классом. Была она в длинной, черной, до колен юбке, из тонкой шерсти, и поверх белой рубашки, была она еще в кофте. Матвей, уже и не помнит. Какого у нее цвета кофта была. Лицо и худое, но она им показался в начале, смазливой… Но это было, видимо, ошибочное мнение. Вскоре она им всем показала и с другой стороны. Материал она, хорошо знала, который она вела. Литература, будто, ее коньком была. В совершенстве помнила из классиков странички на память. Цитировала она ее в каждый урок, перед этими желторотыми, переживала, и это, казалось, на самом деле, когда ее ученики приходили на урок не подготовленными. Временами, даже упрекала их, говоря: « Что же вы делаете мальчики, девочки. Не знать литературу, это равносильно, не понимать свою родную речь». Видимо, она была права тогда, так думает теперь Матвей, когда он подошел к ней, присел с нею рядом. Теперь она была плотно скроена. Года все же. Много лет уже минуло, как он уехал из поселка на материк, со своими престарелыми родителями. Года, и правда, никого не жалеет. Перемены на ее лице: это ее одутловатость, выпирающий небольшой живот, полностью изменили ее прежний облик.

– Ты? Откуда? – Растерянная пауза в ее возгласе. – Сергеев, откуда ты здесь?

– Не смотря на пройденные годы, все же вы, Мария Ивановна, узнали во мне, Сергеева, – говорит Матвей, все еще растерянной этой встречей, Огнёвой. – Я за вами, Мария Ивановна. Эти ваши чемоданы перед вами? Встаем. Машина ждет вас на улице.– И хотел составить ей еще и сюрприз, не сказал ей, с кем он за нею приехал.

Станционный милиционер ( то есть, они сегодня, благодаря сменяемым президентом, именуют себя, полицейскими), в это время вышедший из своего кабинета, придирчиво сопроводил их своим взором до выхода. Затем и сам двинулся к выходу. Зачем, неизвестно. Наверное, у полицейских такой распорядок работы, следить за всеми, что в его ведомстве происходит. Это только, конечно, предположение самого Матвея. Но, с другой стороны, что ему волноваться? Он просто забирает человека, за которым он специально из деревни приехал сюда. Да если, он даже проверит его документы, что из того – то? Ну, глянет, сверится с оригиналом, с паспортным фото данным, дальше, что? Задаст вопрос: что он делает, в чужой для него области? Но, видимо, пронесло. Полицейский оказался, не затем следом за ними двинулся. По его движениям, он просто вышел на улицу, размять свои кости. Заработался, бедный, на ниве своей службы. Отсидел свой зад, в своем затхлом кабинете.