Николай Бажов-Абрамов – Курьер (страница 18)

– О – о… С такими взглядами, Сергей Иванович, извини, вас точно, скоро, отодвинут из правительственных структур. А там сегодня в основном, либералы – западники сидят – с некоторой иронией говорит ему Матвей.

– Вы не правы, Михайлович. В правительстве, там тоже люди. Каждый это понимает. Но нет, и правда, у нас пока, общего понимания. Да и команды почти нет. Случись что с президентом, вся эта команда уйдет в «песок». Как и не было их. Конечно, востановить прежнюю систему, уже невозможно. Это уже все понимают. Кто с головой дружит. Время нужно сегодня. И потерпеть еще чуть всем нам надо. Украинцы тогда к нам потянутся. И это мы точно увидим. А сестре повезло. У нее два сына. Слава бога, хоть, они сейчас в Москве. Виноват. Я не знал, что они в Москве работают. Вот как мы живем, Матвей. С родственниками годами не общаемся. Это не правильно, Матвей. А вам, Михайлович, ехать снова придется на станцию. Из разговора сестрою, я понял, она уже едет на поезде. Четыре утра будет ее поезд на нашей станции. Если вы, Михайлович, не против, мы вместе съездим за нею на станцию. Что скажешь?

– Раз надо Сергей. Съездим.

Затем, Сергея Ивановича позвали сестры домой, а он, оставшись один у своей машины, не знал, чем ему еще занять себя. Поэтому, решился дойти до пруда, и там, до поры времени, посидеть под ивой, на скамейке. Да и после полудневная погода позволяла. Стояла тихая, безветренная погода. На небе медленно, растянуто теперь плыли белесые облака. Но их было мало, только над сферой неба, а по бокам было чисто. Потому, наверное, у берез, в саду, слышно было голоса взбесившихся воробьев. Видимо, тоже радовались к такой погоде.

Когда он, со стороны клуба подошел к пруду и дошагал по ее берегу до одной из ив, к его удивлению не было предела. На самой середине пруда, он увидел этих десяток домашних гусей. Вид у них был грациозный. Что ж. Посидит он, понаблюдает. Никто его тут не гонит, не торопит. Вот сейчас он закурит, откинется спиной на спинку этой скамейки и будет сидеть. Право, на это и погода его настраивает на этот лад. Конечно, с одной стороны ему как – то неловко. В деревне ведь люди всегда работают, а он, на виду у всех, позволил, растянутся на скамейке, и будто, ему все равно, что люди скажут на такой его отдых. И, конечно же, им никак не ведомо, почему этот, подвозивший позавчера до дома, Ивана Александровича и Валентины Ивановны, до сих пор он тут? « Не знай, не родственник ли он?» Многие так уж думают здесь. Поэтому, как уже второй день тут он, а до сих пор со стороны деревенских, особенно от молодых мужиков, не встретил их агрессивного действия. А так, как всех местах этой большой страны, аборигены местные, всегда недолюбливали чужаков. Видимо, все же, Матвея деревенские приняли за родственника Ивана Александровича. Ну, раз его не трогают, не беспокоят, и позволяют сидеть на виду у всех, у этого пруда. И, конечно же, если он хочет слиться в гармонию с этим прудом, выпить бы, но, эта не позволительная роскошь наслаждения, сейчас ему противопоказано. Завтра ему в дорогу. Так, что он, тут, пока посидит, трезв яком, наслаждаясь с видом пруда. Он понятие еще не имеет, глубоко ли тут? Наблюдая за гусями, и как они погружают головы воду, не понять было, глубоко ли там. Но вода в пруду была чистая, без водорослей и без специфического запаха, гнили. И дышалось ему тут легко. И ива плакала, роняя слезы со своих кудрей на поверхность пруда. Интересно все же ему было сидеть здесь, но в то же время, не хочется ему, чтобы мысли его снова увели его, к тем годам, откуда он, кроме своей работы не видел ничего, пока строил свой бизнес дом. Теперь он, только сейчас, на этом месте, у этого берега пруда, на скамейке, сожалением приходится ему самому признаться, что, не то что себя, но и свою семью, так и ни разу не вывез на отдых, куда – нибудь. Пусть даже Сочи, не говоря уже, как его коллеги по прошлому бизнесу, ездили, кто в Турцию, кто Египет. «И зачем я насиловал себя, строил этот бизнес дом, когда я должен был это знать, в этой в моей стране, честно, ничего нельзя строить? Выходит что, я историю забыл? Что в древней Руси, что сейчас, без мзды, ничего не делается у нас в стране. Нищета матерная порождает нас к этому…»

Время, по часам на руке Матвея, уже много. Пора и ему возвращаться к дому Ивана Александровича. Конечно же, он сейчас там, в доме, ничем им не может помочь. Да и сестрам, там, не до него сейчас. «Выпытывают, видимо, у друг друга, о житьё – бытье своем», – говорит он это, вслух, приподнимаясь тяжело с неохотой от этой скамейки, и задержкой, все еще думая о чем – то о своем, направляться ли ему сразу к дому Ивана Александровича, или все же дойти сначала ему до магазина, купить там себе из продуктов. Да, и правда, он как с утра у того озера чуть подкрепился, не было ему времени и возможности поесть. Конечно, можно было, по приезду из станции, намекнуть Сергею Ивановичу, что он хочет есть, но как бы он это ему сказал? Поэтому, самый для него вариант, это дойти ему сейчас до магазина, купить продуктов, а потом вернуться к своей машине. А там он уж, по обстоятельству решит, как ему поступать. Но самый лучший вариант у него сейчас, это, если его у дома никто не будет поджидать, тихонечко завести машину и доехать снова до того утрешнего озера. Благо, да и время на эту поездку позволяла. До темноты он все равно, должен вернутся сюда. В баке у него топлива теперь достаточно. Заправился на станции. Даже канистру пополнил до краев. Про запас. А тут он, и правда, как балласт, пока лишний. И, казалось бы, что его еще держит здесь? Главное, он вроде выполнил просьбу самой Валентины Ивановны. Обзвонил всем ее детям, как она и просила его. Теперь он, и правда, тут лишний, выходит. По сути ему, надо ехать, продолжит свой прерванный путь до Урала. И ведь он, размышляя так, чуть было не упустил из вида, просьбу самого, Сергея Ивановича. Который, как они только приехали из станции, он же к нему непосредственно обратился, что они должны еще к четырем утрам, быть на станции, и встретить там сестру, которая вырвалась, сумела с беженцами пересечь границу Украины, и теперь она, успокоенная с переживаниями в дороге, ехала по России уже на поезде. Конечно же, он выполнит эту просьбу Сергея Ивановича. Хотя и, не преувеличивает ли он свои возможности? Если бы дело только стало о транспорте, Сергей Иванович, верх дном перевернул бы эту станцию, при его возможностях. И тут, не причем, что он бывший деревенский… Видимо он, о своем высоком статусе, настолько позабыл, в связи с этим горем, что обращаясь к нему о помощи, не думал, что он от его просьбы откажется ехать на станцию. Поэтому, если он и отъедет от их дома сейчас, возвращаться ему все равно придется. Да он, так и поступит. Сначала доедет до этого озера. Пусть далеко. Но он доедет до нее. А будет возможность, искупнется. А после купания, разогреет на дорожном керогазе, что – то съестного, купленный им сейчас в магазине. Поэтому, возможно часок и посидит у той ивы у озера, а затем, чуть отдохнувшись, вернется назад. Раз он добровольно надел на себя этот «хомут», побудет он еще чуток в роли курьера. Предлагала же, без зазрения совести, ему, инженеру, та дама, из биржи труда, эту должность. Так, в чем же дело? У нас ведь в стране, при социализме, такая присказка ходила: « Все работы хороши, выбирай на вкус». Так, что, если он даже инженер, нечего ему стесняться в профессии курьера, которую он сейчас, как мессия выполняет, вроде, с достоинством.

Когда он подошел к дому от магазина, из дома Ивана Александровича, два мужика, только что вынесли изготовленный готовый уже крест. Прислонили его рядом с крыльцом. Это они, выходило, готовились к завтрашнему погребению Ивана Александровича. А появлению возле у своей машины Матвея, они сейчас попросту не обратили. Прислонив крест к веранде, они быстро осенили себя крестом, со страхом, или по обыденной привычке, присели на крыльцо, неторопливо закурили. Интересно все же Матвею, отсюда от своей машины, наблюдать за этими мужиками. Оба уже не молодые, в годах. Лица у них, с ветром и солнцем опаленные, выглядели усталыми, но не смотря на этот их недостаток, они еще не теряли чувства юмора. Отсюда, Матвей слышал все, что они говорили сейчас друг другу, каким был покойник при жизни. Один, ближе к Матвею, вспомнил, наверное, что – то из своего детства, толкая локтем своего собеседника, припоминал: « А помнишь. Как он нас при жизни… гонял. Как сейчас помню…» Второй, затягиваясь своей сигаретой, жмурясь от лезущего в его глаза табачного дыма, тоже вспомнил, наверное, что – то по забытое, из прошлого, выкрикнул на него. «А как же, как не помнить! Ясно дело. Хороший был мужик, Иван Александрович. Пусть ему земля, там, пухом будет». Но некогда сейчас Матвею выслушивать этих мужиков, каким при жизни был их, Иван Александрович. Он только, трогаясь с места, успел выкрикнуть этим мужикам, чтобы они передали Сергею Ивановичу, что он на время только отъезжает. Скоро будет.

И въехав на асфальт, тронулся с места.

***

Вскоре деревня остался позади. Дорога была ровная, сухая. И небо была чистая. Ни одного облачка. Но, что поделаешь. Колхозов теперь нет в деревнях. Поля не засеяны, не вспаханы. Кругом, вдоль трассы, по обеим сторонам, стоят качалки. Видимо, нефть качают. Земля, вокруг этих качалок, бурая, не росла даже трава. Над ним только сводом висела небо. Что ж. Это действительность наша сегодняшняя. Матвей знает, когда отсюда нефть полностью выкачают из недра земли, земля очистится от этих нефтяных пятен. Возможно, тогда люди, живущие здесь, спохватяться, вспомнят свое предназначение хлебороба, начнут тут снова вырашивать хлеб. » Но ведь и тогда, при советах, люди тут не сидели без дела, – говорит себе Матвей, возмущенный увиденным пейзажем на полях. – Сеяли хлеб, раз у них колхоз был, качали нефть. Ничего не мешало. Так в чем же дело? Почему так?» Конечно, он от своего ответа, не услышит тут толкового объяснения. Приходится только ему возмущаться в ходе следования, и смотреть за дорогой, чтобы не пропустить этого озера, куда он так сейчас спешил.