Николай Бажов-Абрамов – Курьер (страница 11)

Скажут, мистика. Может и так. Мы ведь только предполагаем, а бог, тот, который находится в душе у каждого, располагает, наводит нас до истины.

Наконец, из бани принесли обмытого Ивана Александровича. Женщины, из тех пожилых, быстро, проворно одели его, затем мужики занесли гроб готовый в переднюю комнату, положили туда одетого все новое покойника, тут и подоспел Матвей. Он, действительно, был за Ивана Александровича горд. Это было удивительно. Поверить этого было трудно, пока сам не увидишь это своими глазами, когда рядом с его гробом, на табуретке, на подушке, положили все его регалии, заработанные за годы его жизни. Орден красной звезды. Рядом еще, орден Отечественной войны. Это было круто. Да и медали заслуженные: за взятие Польши, Берлина, Праги. А отдельно еще, чуть в стороне, медаль, в честь столетнего рождения, Владимира Ильича Ленина, с его профилем. Это его выходит, наградили в семидесятом году, в прошлом веке, предположил Матвей. Он же, все же был с университетским образованием, не понаслышке знал историю страны. Даже мужики удивленно пора скрыли рты. А что было удивляться. Старик прожил большую жизнь, и прожил почти до переклонных лет. Досталось ему всякое лихолетье: войне участвовал, прошел всю Европу на танке, а теперь, если бы он не помер, задал бы: «Что вам еще не хватает, всякими санкциями угрожаете нас?» Русский человек он в карман за словами не лезет. Говорит, как думает. Сейчас бы он сказал: « Не благодарные вы. Мы вас от фашизма спасли. Историю забываете». От своего ума выводов, Матвею даже, как не по себе. Но ему надо думать и о себе. Что делать ему еще тут. В комнате остались только одни женщины, мужики вышли на улицу, и теперь обсуждая о смерти Ивана Александровича, сгрудились в кучу, курят, а некоторые, во дворе, еще занятые с крестом, обстругивают, чистят шкуркой. Скоро и они закончат. Некоторые отправятся до завтра домой, а ему, чем же занять себя. Уехать он, раз он вернулся, не известив об этом Валентине Ивановне, не может. А она, как положили в гроб Ивана Александровича, так и сидит у изголовья гроба. Как бы отрешенная. С горя она совсем будто забыла, видимо, о присутствии его. Поэтому ему, самое лучшее, запереться в машине, и поспать, пока кто – то не вспомнит о его существование. А тут, стоять, торчат, легче ведь от его мучения, Валентине Ивановне не станет. А поспать ему надо. Неизвестно еще, что завтра будет. Возможно и, ему придется несколько раз съездить до той станции, куда в первую очередь прилетят, или прибудут, дети Валентины Ивановны. Если они не глупые, телефона номер его у них остался в их телефонах. А от станции, он и сам убедился. Вчера, если бы какой – нибудь транспорт ходил сюда, те бы, пешедралом не шли от станции. « Удивительно, просто, – говорит себе Матвей, уже засыпая медленно в машине, – а если бы они меня не встретили в дороге? – Страшно даже подумать об этом ему. – Как бы тогда справилась бы Валентина Ивановна».

Проснулся он, где – то уже за полдень. Захотелось в туалет ему. А так, неизвестно, проснулся ли он сейчас. По времени он, все же, проспал шесть часов подряд. Стыдно, конечно, что он в такую минуту спит, ус не дует. Видимо, сказывалось усталость, да и эта, кото – Васи, с его бизнес домом, сколько он лет жизни отнял у него. Видимо, все это сказалась сейчас. Но надо привести и в порядок себе. Надо, вынужден, сходить и в туалет, а там он уж, по обстоятельству решит. Да и добежать бы ему еще до этого деревенского магазина. Черт с нею. Доберется он до своих родных. Сегодня только еще двадцать пятое число. Время у него еще есть. Не опоздает он до начало учебного года, и не подведет дочь. Но, а теперь ему, надо обязательно выпить, ну хоть полстопочки водки. Иначе, он сам себя не отвечает. Нервы расшатаны, мозг, как жернова в мельнице, дробят мысли, обрываются. Надо ему их остановит, забыться, хотя бы на время. А то, действительно, и правда, отправиться придется вследом за Иваном Александровичем. Сколько же времени надо было сдерживать себя, чтобы не сорваться. Не забыто еще, еще судят раны на сердце. Какого это известие ему было прочесть на гербовой бумаге, что с его бизнес дом, власти решили ликвидировать, так как эта его коробка у дороги, не соответствует с разработанными планами города. А тогда ведь, когда ему выделили это заболоченное место, соответствовало планам города. Да и все эти годы, выплачивал городу налог за землю. А они, видимо, ведь знали… знали, что он не высушит это топкое место, ни за какие ковришки денег, но выделили все же, как будто в насмешку. Выходит, эта была у них просто насмешка, чтобы он только отстал от них. А теперь, когда он уже поднял стены, вдруг планы города, интересно, в мгновенье изменились. Как такое можно выдержать? Но ведь он выдержал. Не сорвался. Не обматерил чиновников города. Угомонил себя не шуметь, хотя, это было сложно. И даже, заранее зная, с городом судиться не стал вторично, согласился на эту компенсацию. А вот за этой компенсацией ему, потом хорошо побегать придется. Что он этих чудиков не знает, нынешних: аморальных чиновников, распоряжающихся с чужими деньгами. Так, что, ему самое лучшее: чем он быстрее забудет свое горе, тем лучше будет. Да и придирок не будет. Но, всего же не предусмотришь в жизни. Он в обществе живет, а общество, не любит, и правда, у нас, индивидумов одиночек. И вот, на те, и результат. За годы строительства своего бизнес дома, собрал кучу завистников. Что уж там обижаться. Слава бога хоть целеньким оставили его. Бандиты как с другими, не закатали его в бетон. Семья, хотя и, на время переехала на Урал, цела, полной невредимости. Так что ему надо радоваться, петь аллилуйя, затем прийти в себя скорее, пока, Валентина Ивановна не спохватилась, добежать до деревенского магазина, и, наконец, купить там эту вожделенную водку. А закусить у него в багажнике найдется. И вода там, если водку запить ему придется. Подумать только. Шесть почти часов спал. И никто ведь его не разбудил. Многие, видимо, видели, когда шли мимо. Видно же, как он в кабине машины спит. Могли и сказать Валентине Ивановне о нем, или, все же нет? Ведь в такое горе: твое, или чужое, не важно. В таких случаях люди бывают заторможенными, по ходу своих шагов, становятся забывчивыми. Так и ими, наверное. Шли, увидели спящего в машине, шепчут про себя: надо сказать об этом Валентине Ивановне, а увидели ее: заплаканную, пришибленную от этого горя, вылетали из их головы это видение. Видимо, так. А так бы, если об этом знала Валентина Ивановна, что не беспокоилась бы за него? Конечно же, не сидела бы пришибленно от горя до сих пор, у изголовья своего умершего мужа. Так что он, спокойно может сходить в туалет, пока не вспомнили о нем, а затем добежать и до деревенского магазина. Тут, отсюда, он рядом. Вон, пруд, поверхность свинцово искрит глаза отсюда, уходящим днем, а впереди, в шагах сто, скроен из белого кирпича магазин. Перед домом Ивана Александровича, асфальтная дорога. Никакой грязи. Как в городе тут. Чисто. Сразу и голову не приходит, что эта обыкновенная деревня, каких в России тысячи. А может и больше. Но понимает Матвей, не у каждой деревни, такие дороги асфальтные. Да, они тут, богато живут. Нефть тут добывают. Но нефтяники, Матвей догадывается, не о деревенских жителях беспокоиться. У них другая функция, выкачать из этих разработок эту нефть, а чтобы выкачать, прежде, надо дороги асфальтировать, чтобы без помех добраться до этих мест. А вот, когда нефть отсюда выкачают, приехать бы сюда, лет через пять, посмотреть, что с дорогами стало. Только россияне знают, как российские благостные чиновники на самом деле, благостно заботятся о своих гражданах. Не забыл он еще. До сих пор услышанном, растерянно пребывает. Недавно еще. В этой весною, с другом он, как – то вновь встретился на улице, которого, потерял из вида в городе. Увиделись, обнялись, и как всегда в таких встречах, принято спрашивать, куда он исчез: не видно его в городе.

« Да, понимаешь, Матвей, боюсь даже говорить. Расскажу, не поверишь. Подумаешь еще, вру я, как из телевизора пропагандист. Живу я сейчас семьей, временно, в деревне своей. Ты знаешь, я университет закончил, но этот мой рассказ будет выглядеть неправдоподобным. Не как из телевизора, где сообщают нам радостно эти пропагандисты, что 82% граждане страны, живут сегодня стабильно. 82%, представляешь. Это в газете пишут. А мы, об этих процентах, и не знали. Я вот о себе. Я больше не хочу, понимаешь, ежедневно выживать. Откуда они эти проценты откопали? Интересно. С потолка что ли? Ты можешь мне ответить? Деревня наша большая. Девятьсот домов. Я тебе уже рассказывал». «Но, извини, Василий. Это же тогда не деревня будет, а село. Там, наверное, и церковь есть, школа, амбулатория». « Все там есть, Матвей, кроме разрушенной, когда – то советами церковь. К статьи. Недавно только там зерно хранили, когда еще там совхоз был. И Валентина, медсестра, работает пока фельдшером. И школа пока действует». « Но, а чем же они заняты? Как я понимаю, колхоза, или совхоза, там, видимо, уже нет, – все еще не понимает его, Матвей, почему друг его мрачен от своего рассказа. – А поля, кто же их теперь обрабатывает?» « Есть там, одна уважаемая татарская семья. Уговорил соседей, чтобы они ему на время, разрешили на их паи – поле, засеять семечки. Видимо, сегодня выгодно, засеять на эти поля семечками. И покупатели у него уже есть, те которые на рынке торгуют. Тоже татары. Учись. Вот так люди приспосабливаются, чтобы выжить сегодня. А они, вон, 82% выгребли откуда – то. Видимо, все же понимают, проценты 82% у них взяты с потолка пропагандиста». «А ты сам, конкретно, чем там занимаешься?» «Картошку мы сажаем, а затем по осени, продаем эту картошку. А болшьше там нечем заняться человеку».