Николай Бажов-Абрамов – Что имеем, не храним, потерявши – плачем (страница 9)

– Нет, мама. Скажи сама. Володя. Скидывай туфли, проходи. Чай будем пить на кухне. А за одной, пусть тебя моя мама рассмотрит. Хорошо, Володя? – И счастливо, тихо смеется, убегая, видимо, в туалет.

– Ну, ладно, – мямлит она все еще, растерянно. – Меня зовут Ириной Егоровной. Я Маринина мама. Муж обещал скоро с работы прийти. Вы проходите, проходите. Пройдите в зал. Посидите там, на диване, а пока я на кухне поставлю чайник на плитку. Володей, говоришь, зовут? Сейчас Марина выйдет, присоединится. Вместе и посидим.

Долго ли она там, на кухне была. Слышно ему, как она из крана воду набирает в чайник, ставит на плитку.

Впервые оказавшись в доме девушки, обставленной богато квартиру, он первые секунды, так же, как и мама, Марины, увидев дочь с незнакомым парнем, был бы точно растерян. Он вообще – то на самом деле, не хотел подниматься в её квартиру, но перечить Марину он не стал, да и любопытно ему вдруг стало, как другие люди живут, в новом этом либеральном обществе. Он же будущий журналист. Должен представление иметь, прежде что – то писать. Судя по обрывочным словам Марины, она ему, так, между прочим, высказалась, что у нее папа, крупный предприниматель, по строительству домов в городе, и что её мама – домохозяйка сейчас. А раньше она учителем в школе была. Вот, все что он знал вкратце о семейном положении Марины. О себе он ей тоже рассказал, кто его отец, и что с ним сегодня стало. И о своем маме, которая жила теперь, одна в своем доме деревне. Упомянул также, что она раньше тоже учительницей была в школе. Поэтому, он сейчас, так ему не хотелось заново рассказывать подробно ей о своем маме. Но понимал, этого ему сейчас не избежать. Поэтому он обреченно сильно вздохнул, когда мама Марины присела к нему с боку и стала изучать его с такой внимательностью, что он даже смущенно завозился на диване.

– Вы, – сказала она, затем, – красивый. Особенно ваши глаза, с такими густыми ресницами, мне очень понравились. Вы тоже, Володя, вместе с Мариной учитесь на филологическом факультете?

Надо отвечать, но как тяжело ему этого сделать. Даже от волнения у него ладони вспотели.

*

– Нет, – обреченным голосом говорит ей Куренков. – Я на журналиста там учусь.

– Журналистом хотите стать? Это хорошо. Вы, Володя, извините, городской житель? И родители есть?

– Нет, Ирина Егоровна. Мои родители живут в деревне. Мама дома сейчас, а папа… – В это время к ним присоединилась и Марина, услышала, как трудно Володе говорить, где его папа, чтобы ему облегчить, выпалила, как они договорились еще на улице.

– Папа у него, мама, ушел к другой женщине. Не спрашивай больше о нем никогда.

– Но вы – то, ничего мне не рассказали, – плаксиво, с капризом выдохнула она. – Я должна знать. Кто с моей дочерью дружит, и что он за человек. Марина, как ты этого не понимаешь?

– Мамочка, прошу. Володя хороший человек. Он меня не обидит. Он мне нравится, мама.

– Ну, раз так. Ладно тогда. Вот, слышу, чайник закипел. Идем – те на кухню, – говорит она уже чуть по мягче. – Думаю, сейчас папа твой Марина с работы придет. Давайте, накроем стол. И будем сидеть, разговаривать.

– Это мама, дело, – смеется довольная, Марина. – Давайте. Володя. Сбрось свитер свой, со своего плеча. Оставь на диване. И пошли. Все с делом займемся. Володя пусть салат сделает, а я, найду, чем заняться. А мама, пусть со стороны на нас полюбуется. Вижу же, разволновалась. Вся трясется.

– Затрясешься, – перечит ей мама. – Когда незнакомый тебе человек, держа руку родной дочери, поднимается по пролётной лестнице.

– Ах, какая проказница, ты, мама. В глазок подсмотрела, когда мы поднимались по лестнице, – смеется Марина, между делом задевая Володю, то своим плечом, а один раз даже коснулась грудью своим, грудь Володи. Володя от этого её прикосновения, сделался сразу серьезным, выпрямил свои плечи, засучил рукава рубашки. Ведь ему поручили ответственное задание. Накрошить салат: из огурцов и помидоров.

Конечно, тут у них помидоры, как бы сказал бы его отец, «дохшие» – парниковые. Деревенского бы им, из огорода его мамы, таких, как кулачище его, красных, сочных, в зубах тает. А огурцы, в огороде у мамы: сочные, хрустящие. Нет, долго придется мечтать ему, такие огурцы и помидоры есть, из мамина огорода. В этом сезоне у него снова вряд ли получится. Да и уже сентябрь заканчивается. А летом, в будущем году, впереди ничего еще не ясно. Конечно, если повезет, он обязательно и непременно съездит на новый год к своей матери. А до нового года, вон, еще, почти три месяца. Не знаешь, что там дальше будет. Но надежда у него была, все же съездит к маме в Новом году.

– Володя, – это Марина обращается к нему, заметив его задумчивую физиономию. – Ты что там застыл?

– Так, ничего, Марина, – говорит ей он, печальным голосом. – Вспомнил маму, огород её, сочными помидорами и огурцами.

Вмешивается в разговор и мама Марины.

– Вижу, вы, Володя, грустите по своей маме. Скучаете по ней сильно?

– Да, Ирина Егоровна. Грущу. Она ведь там одна сейчас. Она тоже, в ваших годах. В школе преподавала. Теперь дома сидит, после закрытия начальной школы в деревне. Молодая еще. Сорок пять недавно ей исполнилось. Дал телеграмму. Подарок выслал. Не знаю, понравиться ей.

– Что вы ей выслали, Володя?

– По деньгам, Ирина Егоровна. Давно она мечтала книгу о городе, где я учусь. Выслал ей эту книгу.

*

А закончила его рассказ, Марина. Он ей в «кафе» рассказал, что маме он выслал книгу о городе, в котором он живет.

– И еще он отправил маме, свои публикации, опубликованные в городской газете. Он же мама, в редакции еще работает, корреспондентом. Параллельно учится еще в университете, без отрыва от занятий.

– Тяжело вам, Володя, наверное.

– Как сказать. Привык я, наверное, Ирина Егоровна к такой нагрузке. Пока успеваю.

– Молодец. Я ценю таких людей. Думающих. Ну что, сядем за стол, или чуть подождем еще Марина твоего отца.

Но тот, видимо, почувствовал сердцем. И так бывает в жизни. Вскоре щелкнул замок, открылся дверь входной квартиры, тем самым обдал коридор своим специфическим запахом, ласково обратился ко всем сидящим на кухне. Куренкову он еще не видел, но обратил в коридоре чужие туфли.

– Не ждали?! Я пришел! Ирина,– обращаясь к жене, ворчит он. – Где мои тапки. Не вижу я их на месте.

– Там же! – кричит на него его жена, выскакивая в коридор. – Вот же. Эх! Слепота, ты у меня. Гость у нас. Иди, вымой руки, и присоединяйся к нам. Ждем.

– Да уж, непременно, – говорит он. – Сейчас я. Ирина, а ты пока вытащи нам, сама знаешь. Говоришь, гость? Надо…

Понятно сразу, что он просит у жены. Русский же человек. Как же без бутылки на столе.

– Хорошо. Как скажешь. Поставлю. Вот тогда и познакомишься с гостем нашим.

Вскоре и он присоединяется к общей трапезе. Стол, а и правда, был расставлен богато, как бывает в достатке живущих сегодня, в семьях. К слову. В это же время, многие семьи в стране, сидят с чёрствым хлебом и картошкой. Хотя и картошка теперь не копеечная стала. Да и зарплату ведь месяцами им не выдают. А если и выдают, только талоны на водку, на пару стиральными порошками. Преемник Ельцина знает ли об этом? Знать, конечно, надо ему, а и правда, а выполняют ли его поручение губернаторы на местах? Вот вопрос. Для этого дела, мама Марины, внесла из зала, на кухню, хрустальные стаканы, хрустальную лодочку, для салата. Она это сразу отдала гостю, чтобы он там сложил салат. Борщ, она, видимо, до них еще сварила. Теперь его она подогрела на плитке, разлила всем по тарелке. Еще она вытащила из холодильника красную икру, в банке.

– Это мы потом, с чаем. Намажете на хлеб. Вкусно всем будет, – говорит она, больше обращаясь к «совку», конечно – Куренкову.

Ну, конечно же, к нему она обращалась. Кому еще похвастаться, как они живут, не как другие соотечественники, в это трудное для страны время. Он, сдержанно, конечно, промолчал, но намек её понял, кто он для нее, (бедный студент – дитя сообщества), присел предложенное ему место за столом, рядом с Мариной. Тут и он, сам, хозяин дома, присоединился к сервированному столу.

Мужик он, по определению самого гостя, был крупный, как и его домочадцы.

Как бы, не сказать обидчиво, даже, похож был он на откормленного бульдога. От хорошей кухни, щечки у него с обеих сторон отвисли. С краснотой даже, чуть с прожилками, красными. Глаза, также у него большие, как и у Маринки, но с тяжелыми мешками, под глазами. Губы, нижние, отвислые, как у того самого бульдога. По краям губ, хотя и вытерся он, мокрота все же остался. Сутуловат, но не очень. За его плотности тела, наверное. Руки, это, точно, его поразили. Такие же, как и у Марины прозрачно тонкие, с длинными музыкальными пальцами.

Пальцы рук его, точно, не соответствовали к его общему телу. Будто, они как бы отдельно от него существовали.

Вот такого формата был он, крупный предприниматель – строитель в новейшей России, хозяин этой семьи.

– Ну, что ж, – обращаясь гостью, кивает он, прилизанной волосами головой, после ванной комнаты. – Познакомимся? Я, Иван Иванович, так сказать для вас. А вы, как я понимаю, у моей дочери друг? А давай сразу, без церемоний, без этого… фамильярства. Ты ведь, Володя, учишься вместе с моей дочерью?

– Папа, – вмешивается в разговор его дочь. – Не совсем так. Он корреспондент, работает в газете, параллельно еще, без отрыва, учится на журналиста в нашем университете. Я же с его последними работами тебе, папа, недавно только показывал.