Николай Бажов-Абрамов – Что имеем, не храним, потерявши – плачем (страница 11)

Стояла, тихая, такая мягкая осенняя погода. Ни жарко было, и не холодно. Да и ветра никакого не было, что удивительно. По голубому ясному небу скользили, или все же, лениво выплывали с боков, со стороны севера и юга, рванные белесые облака.

– Что с вами? – вопрошающее обращается к нему эта девушка, все еще удерживая его своим плечом. – Вам, молодой человек, плохо?

– Сейчас пройдет, – мямлит он, смущенно. – Голова закружился. Вы извините меня. Я, наверное, вот тут на траву пока присяду. А то упаду. Не пойму, что это со мною? Вам же тяжело поддерживать меня своим плечом.

–Глупость не говорите, – говорит она ему. – А ну, дайте, что там у вас? Вас же качает. Понятно. Какая – то Мария Петровна пишет. Кто она вам?

– Соседка моей мамы.

– Вашей мамы? – таращит она глазами на Куренкова. – Да ведь тут написано, что похоронена она, еще десять дней тому назад. Сегодня, какое число? Постой. Дай вспомню. Так… Конец сентября. Письмо, по штампу печати, прошло уже пять дней. Получается, точно… Сегодняшним днем, пятнадцать дней, как твою маму похоронили. Сиди, – рычит она на него, с волнением в голосе. – Сейчас я сама прочту адресованное тебе письмо. Тут пишется, что твою маму, будто кто – то отравил. Это кто? Так Мария Петровна пишет. Так… Дальше. Тут еще… Вашего отца, так и написано, «милиция трясет, приехавшая из района». Нет, тебе… а, да, Володя, срочно самому надо ехать на родину. Ты это понимаешь? Что молчишь – та? Господи?! Не молчи только. Давай, я тебя помогу подняться. Тут адресовано общежитие университета. Ты, Володя, студент? Не молчи! – выкрикивает она, увидев, как он, закатив глаза с бельмом, сваливается боком на траву – мураву.

Ах! Как же хорошо сейчас ему: лежать, распластавшись на траве, рядом с тротуаром. Дома, дома плывут, перед его вылезшими, будто, из орбиты, глазами. А еще слышит он, будто издалека, как девушка кричит, шлепая его по щекам. Кажется, ему, после каждого шлепка девушки, рядом поют те же деревенские соловьи, за которыми он наблюдал в поле, перед деляночным лесом в деревне своем, еще в детстве. Высоко, высоко он в небе, не видно даже, а трель льется, льется вокруг, наполняя и радуя эту жизнь.

Видимо, он приходил в себя. Так как, за место, треля соловья, у себя в деревне, он вдруг почувствовал ощутимый шлепок по своим щекам, заныл, попытался подняться.

– Слава бога, – говорит ему девушка, нервно сдувая губами с глаз, лезущие свои волосы. – Пришел в себя. Ты как себя чувствуешь? Может тебе, скорую, все же вызвать?

– Зачем? Мне уже лучше. Мне надо в редакцию.

После этих его слов, девушка улыбнулась, в порыве, радостно прижала голову его к своей пышной теплой груди.

– Ну, ты, Володя, напугал же меня. Давай, попробуем встать. Посмотрю, удержишься на ногах? Поверю. Отпущу в редакцию, нет, не смотри на меня так, я не шучу, сказала, вызову скорую.

Получилось. Не надо никакого скорого. Он даже отряхнулся от травы, прилипшей к его брюкам. А девушка, все, будто, раздумывала, продолжать ей дальше путь одной, или все же, проследить за парнем, идти вместе с ним, до его редакции газеты.

– Ладно, – говорит она затем решительно. – Я провожу тебя. В пути расскажешь о себе. Интересно стало. Прости, я имела виду, не смерть твоей мамы мне интересно, а интересно, что такой рослый парень, чуть «коньки» не откинул, от этого неумного письма. Я этой, Марии Петровне, была возможность, отхлестала крапивой по её голому заду. Так нельзя ей было сообщать о смерти твоей мамы. Сможешь идти то? Помочь тебе? Или, сам?

И они, оба зашагали по тротуару, по направлению редакции газеты. Люди, проходящие, наблюдающие недалеко за этой трагедией, тоже рассосались по своим делам.

Теперь они шли одни, поддерживая друг за друга. Она, с лева от него, а он, справа. В таком положении, он, то и дело, вырывался вперед, то, отставал. Разница шага, конечно, между ним было. Он все же был ростом, под метр восемьдесят, а она, была всего небольшого роста. Метр шестьдесят, не больше. Но стройна она была в этой её одежде: в юбке и кофточке с пиджачком. Да и лицом её, Господ бог не обидел.

Если бы он, а и правда, был художником, он бы её нарисовал похожую на картине Леонардо да Винчи, как Моно Лизу. И правда, она страшно была похожа, на эту, Моно Лизу: загадочной улыбкой в уголках своих губ.

– Давно ты уже там учишься?

– Да. На факультете журналистики. Я работаю уже в газете. С первого дня.

– Писать любишь?

– Наверное. Вы простите меня за то причиненное беспокойство. Мне, а и правда, неудобно перед вами.

– Хочешь, по глазам вижу, узнать мое имя? Правда, же. Зови меня Ларисой. А коллеги меня зовут, Ларисой Ивановной.

Отошло, видимо, эта его слабость, по прочтению этого письма. Вновь он ощутил силу на своих ногах. Но одновременно, напугало его до истерики, как такое могло случиться с его мамой? Конечно же, он сегодня же поедет на вокзал, сядет на поезд, отправится к себе на родину. Вот он сейчас, как только дошагает до редакции газеты, предупредит редактора о своем настигшем горе, затем ему еще в деканате надо с деканом встретиться. К вечеру он и поедет, если ничего не изменится в его расписании. А поезд у него отходит, с городского вокзала, помнил он, в семь вечера.

Так что, и на дорогу, беспокоиться ему не надо. Слава богу, у него деньги есть. Если мало покажется, он возьмет и часть заначки, припрятанные в матрасе. Тогда ему, и на обратную дорогу не придется дрожать. И там он на месте, и покончит со всеми делами. Сходит на могилу матери, поговорит с людьми, с чего это его мама, вдруг умерла. Если в смерти мамы причастен его отец, он пока не знает, как с ним быть. Наконец, ему и о себе надо думать; за одной параллельно займется и с домами. И с бревенчатым, и с каменным. Поговорит по душам, на этот раз уже и с отцом. Ну, если он… а и правда, причастен все же к преждевременной смерти мамы… В горячку, конечно, пороть, ему тоже нельзя. Главное: понять ему, разобраться, а выводы, он еще успеет сделать. А пока, красиво, или некрасиво так думать, прежде ему надо подумать, и о будущей своей жизни. Распустит сейчас он вопли, – все. Как говорят тогда, знающие люди: «Дело табак, тебе тогда». Никто его тогда ничем не поможет. Рассудительность, конечно, у него есть. Но, вот, ему, как – то, все равно не свойственно, перед этой рядом идущей девушкой. А ведь она. Он это видит. Не совсем равнодушная оказалась. Не прошла мимо, когда ему было очень, видимо, плохо. Чуть ведь, а и правда, концы не отдал. Почувствовал, после прочтения этого письма, сразу слабость на ногах. И ведь, чуть еще не грохнулся, прямо на этот тротуар, по которому он в каждое утро ходил, по направлению к своей редакции. И тут, будто, как с неба спустилась, рядом оказалась, и вовремя еще, эта Моно Лиза, с именем Лариса Ивановна. Это уже потом, он все же не удержался, присел на землю, на газон, рядом, с тротуаром. А как она тогда, это было видно по её выражению лица, забеспокоилась. Чужому, казалось бы человеку. Не пробежала мимо, как другие, с оглядкой, склонилась, чтобы помочь его, начала хлестать по его щекам. Этого ведь никогда не забудешь. А с отцом он еще, разберется. Дай ему только время. Но почему, он вновь возвращается к тому месту, откуда у него начались неприятности. Что случилось, все же, с его здоровьем? Почему сердце так учащенно забился в его груди? Он же, вроде, здоровый. Как другие бы сказали о нем: «Как бык…» Да и питается он… вроде, регулярно. Если бы это был у него голодный обморок, еще он мог понять, что он просто голодный. У Марины, вчера, как он наелся: борща, салата. И даже рюмку водки за вечер одолел. Ничего же не почувствовал. Дошел до общежития. Ну, постоял чуть внизу у здания общежития, затем он ведь поднялся и сразу лег в постель. Да и утром он, а и правда, некогда ему было, не завтракал. Даже чаю не попил. Чуть, конечно, проспал. Потому, как только сходил в туалет, почистил зубы, побежал в редакцию. Так как боялся опоздать на эту летучку.

– Вздыхаешь тяжело, зачем? – говорит ему Моно Лиза, решительно беря его за руку, чуть выше локтя. – Так надежнее. Не свалишься … заново. Шагай, шагай. Что засмущался. Я не кусаюсь. Доведу уж тебя до твоей редакции.

– Мне правда, перед вами неудобно, – с волнением, за раз моментально вспотев, говорит ей Куренков. – Простите меня, ради Христа.

– Тебе сколько лет?

– Мне? Двадцать. – И поспешно, смущенно. – Скоро будет двадцать один.

– Мне двадцать три скоро будет. Мы почти с тобою ровесники. Так, что не смущайся, что я взяла тебя за руку. Сейчас я доведу тебя до твоей редакции. Так и быть. Видишь. Уже немного дошагать осталось. Затем я от остановки, поеду дальше, в сторону городского парка. Я в архиве, если хочешь знать, работаю, архивариусом. Я исторический факультет заканчивала, там же, где ты учишься. Между прочим, я свободная. Ну, там, если честно сказать, была чуть полгода замужем. Разбежались в разные стороны. Сделал из меня женщину и разбежались. Забеги к нам, статью можешь, какую- нибудь напишешь. Ах, да. Ты, наверное, Володя, сегодня поедешь к себе на родину?

– Думаю, – говорит он, закусывая свою нижнюю губу. И ему, правда, было плохо сейчас.

– Тогда пожелаю тебе счастливой дороги. Хочешь, позвони? Держи. Вот моя визитка. В типографии заказала. Красиво, да?