Николай Бажов-Абрамов – Что имеем, не храним, потерявши – плачем (страница 10)

– Похвально, – зычно говорит он. – Одобряю. Помню. Читал. Надо быть сегодня архи важным человеком в этом новом обществе. Говоришь, талант у тебя, Володя? Ну, так, тогда, пока не приступили кушать. Ирина? – обращается он к жене. – Где, что я просил ставить на стол?

– Вот оно, прямо перед твоим носом, – говорит ему жена.

Что ж, неплохо смотрелась и она за столом. А то, что она держит себя высокомерно перед гостем, так ведь, у сегодняшних богатеев, свои причуды сегодня. При теле, а вот глаза ее, с грустинкой. Сразу и не прочтешь, что у нее на уме.

– Ну, Володя, – обращается Иван Иванович снова Куренкову. – Хватай стопку, и давай за знакомство. Что ж. Девочки, вы тоже с нами. Марина, разрешаю пригубить. Такое дело…

За столом, разговор, конечно, по причине незнакомого человека, не очень в начале клеился. Хотя, Марина и дергала за руку его, чтобы он букой не сидел за столом. Но ему все равно, сейчас не по себе было. Как на картинку они смотрели на него: оценивающее, подковыркой, и, одновременно выясняя еще, кто у него родители? Чем они занимаются. Где живут? Когда он дошел до его отца, Иван Иванович, даже чуть подпрыгнул. Схватил за голову своими тонкими женскими руками, а затем, после долго так сидел. Затем, как бы очнувшись, удивленно воскликнул.

– Вот, судьба! – бабахнул он, стукнув мягко кулаком по столу. – Так не должно быть. А ведь все это, выходит, правда? Мы ведь Володя, с твоим отцом, когда – то вместе учились в университете, а после, и в партшколе. Удивительно, но факт. Никуда не деться от нее. И что он там теперь? Говоришь, списали его со счета? Растерялся? Говоришь. Ну, этого, понять можно. Такое часто происходит, при нынешней сегодняшней жизни. Давно я его не видел. Ушел, говоришь, от матери твоей? Ладно, это мы потом, потом поговорим. Идем на балкон. Ты куришь? Вижу. Идем. Пусть женщины стол убирают. А мы тем временем, вдвоем на балконе спокойно покурим.

Но и на балконе разговор никак у них не клеился. Он все вздыхал, сокрушался, нервно чесал своими тонкими пальцами свои редкие волосы на голове, а затем, вздыхая, промолвил.

– Надо что, понимай, помогу. Не надо меня стесняться, Володя. Ну что ты. Брось! Он был в свое время очень хорошим товарищем. Мы брали с него пример. И ведь как жизнь бросает в пучину людей, эта наша нынешняя жизнь. Был человек, и нет его. Как личность. А ты молодец. Читал я твои статьи. Маринка показывала. Хорошо пишешь. А с Мариной ты, сам знаешь, будь аккуратнее. Она у меня единственная. Хочется ей счастья дать, чего мы недополучили в свое время. Ладно. Двинулись к женщинам.

Да, пора было уходить и гостью. Время на его часах перевалило уже за одиннадцать. Завтра у всех дела. Марине в университет, её отцу, на свои строительные объекты. А ему, с утра надо бежать в редакцию газеты, отметится, и, обратно в университет. Учебу его никто не отменял. Оставалась только жена Ивана Ивановича, которой не надо никуда бежать, кроме как сготовить утром мужу завтрак, а дочери, напомнить, чтобы она не забывала, как дорогу переходить у рынка.

Ушел от них он еще не сразу. Посидел со всеми в зале на диване, слушал с урывками последние новости, передаваемые из экрана телевизора. А затем, когда уходил, Марина вышла его провожать на площадку, перед лестницей, как спустится ему вниз.

Маринка шепнула ему, зачем – то оглянувшись на дверь.

– Заметил? Папе ты понравился. Это же хорошо, Володя. А мама, она у нас, не зацикливайся. По жизни, трусиха. Как сказал бы папа: «Высокого мнения она с другими…» Ну, до завтра. В университете встретимся?

Затем, в порыве прижалась к нему, поцеловала ему в губы, стремительно ушла к себе, в квартиру.

*

Оказавшись на улице, он, нигде уже не задерживаясь, сразу отправился к себе в университетское общежитие. Да и время было уже поздно, а ему еще хочется высыпаться; утром предстоял ему участвовать, как всегда, в редакционной летучке, как у них это было принято. После еще ему, бежать в аудиторию – занятие ведь ему никто не отменял. Но то, что он как всегда опоздает, это уже было привычно. Преподаватели на него, как раньше, в начале учебы его, уже не шикали. Знали, он теперь работает и в редакции газете, как полноценный журналист, да он, и предметы хорошо знал. Удивительно, поверить это было трудно, но он везде успевал. Понятно, и кушать ему соответственно надо было вовремя, чтобы не протянуть ноги; но он ведь пока, был здоровый. Не чувствовал усталость. Да и в голове у него сейчас, никаких посторонних мыслей. А то, что там, у Марины услышал, о своем отце, он еще успеет, подумает, для этого ему надо время. А сейчас, что его без толку выкручивать в голове. Они еще у него там, не созрели, не расставлены по полкам в голове. Не дозрел он еще, да и не понимал, как так можно совпасть судьбы отцов его и Марины. Но, а пока: бегом, бегом дошагать до общежития, упасть в постель, забыться сном. Если он этого не сделает, свалится от бессилия. А ведь бывало у него на практике, засыпал на ходу, носясь по улицам города, описывая в голове свои очередные статьи, а потом, прибежав домой, торопливо строчил это на бумаге.

Его отвлек от бесконечных дум, проскочивший шумно по дороге, мимо него машины. Он обдал ему гаревом, шумом, проехал, скрываясь из его обзора, в ночном, плохо освещенном городе. А по тротуару, по которому он шел, дыша ночную прохладу, навстречу еще, вереницей шли люди: молодежь, и запоздалые бомжи, с пакетами, торопящие к своим канализационным люкам – лежакам ночлежкам. Ему некогда рассматривать их, уходящих мимо него никуда, да они ему сейчас и не интересны. Он был занят сейчас, только одной думой, недоумевал, без конца спрашивал себя: «Как могло быть такое, что его отец знал эту семью?» Он ему никогда не рассказывал, как жил до мамы, до него. Отец, когда он еще школьником был, рано уходил из дома, а если и дома находился он, его всегда одергивал. «Не видишь, ты меня мешаешь. Отчеты у меня. Дай чуть посидеть мне за столом одному». Был он, как те же коммунисты страны, мечтающие построить Маниловские мосты по Гоголю.

Хотя, он иногда и проводил с ним время. Это, в основном происходило в субботу, когда наступал банный день. Шел с ним вместе в баню, которая стояла у них в задах дома. Теперь там этой бани нет. Когда строился этот каменный дом на банном месте, отец его снес, перенес чуть ниже.

А в бане они мылись подолгу всегда. Отец несколько раз выбегал в предбанник, после парилки с веником, а оттуда задыхаясь от нехватки воздуха, кричал на него. «А ну, плесни еще на каменку, сынок. Сейчас я снова войду, попарюсь».

После бани – это всегда у них, как обязательное, чаепитие дома. Мама им уже все приготовила для этого. Самовар медный, древесным углем топленный, дымит паром, ожидая их прихода из бани. На столе еще домашний свекольный квас. Он больше всего любил эту мамину квас. Он был такой золотистый, полусладкий, пенный. Сколько не пей, все было мало, казалось, тогда ему. А отцу еще мама, ставила на стол графин с вином, собственного домашнего производства. Он, разморившись после бани, распарено сидел всегда на диване у стола и лениво цедил это вино и кваса. А ему, что еще надо было? Попил вдоволь кваску, бежал на улицу, к уличным друзьям. А его мама, освободившись от домашних дел по дому, трусила уже по протоптанной тропинке в баню. Одна, с небольшим тазиком. В бане она еще, после, затеет небольшую стирку.

Что и говорить, жили они тогда дружно. У отца тогда работа была. И страна тогда, вроде, была стабильная. Не важно было, кто тогда там со страной правил: Брежнев, или Горбачев этот – иуда. Цель все равно, словесная какая – та была, у людей в их жизни. Пусть это даже, в плакатном, телевизионном варианте Горбачева. Да и у него – как ни как, он был в деревне все же, самым главным рупором – парторгом. И он, а и правда, гордился своей должностью. И не помнит он, чтобы отец его принизил в деревне кого – то, отругал при всех. Да он, вроде, а и правда, ко всем ровно, кажется, относился. Даже этому горбачу – слово блуду. И вот, на те, с приходом к власти этого Ельцина, тут же почему – то, торопливо расформировали колхоз. Короче, за – бол – тали тогда глубинный народ. И он после, никому не нужным стал. И это, сорок пять лет. Получилось, у него кончилась жизнь. Как и у многих в этом сообществе людей. И ради чего? Да и зачем надо было разрушать страну? Один раз ведь уже ломали в начале века. Что вышло? Расстрелы, лагеря, Колыма, цензура, да и побег лучших людей за рубеж. Неужели? Снова, это повторится?

«Ладно, – бубнит снова он. – Пора и мне спать».

Поднявшись к себе, он тут же падает на постель и мгновенно засыпает.

*

А утром, когда он спустился по подъездной лестнице, чтобы бежать в редакцию, старая, с бородавкой на носу, дежурная вахтерша, студенческого общежития, тетя Маша, вручила ему письмо мамы. Так как он торопился, выхватил из её рук на ходу это письмо, из рук вахтерши, выскочил на улицу. Пока шел, направляясь в сторону редакции, на ходу вскрыл письмо. И с первых же строк, чуть не свалился, на притертый подошвами на серый асфальт тротуара. Не поверил, что там прочел. Остановился, углубился к чтению. Поверить этому было трудно. Перед ним поплыли, словно в тумане: дома, строения, люди, идущие впереди него. И упал бы, если бы сзади его, в это время, вовремя не поддержал своим плечом, догоняющая его, какая – та молодая девушка. Ну, на глаз, в возрасте, можно было дать ей двадцать, можно, и двадцать пять. Сама, в ярком черном юбке, до её колен, и в сером пиджаке. Через плечо у нее, еще висела пухлая, серого цвета, как и её пиджак, сумочка. Ну, там у нее были, наверное, все причиндалы женской принадлежности, с которыми пользовалась по надобности вне дома.