Николай Барков – Голос из Ада. Роман из библиотеки теней (страница 3)

Откуда-то из-за рощицы дунуло холодом октябрьского ветра, матросу показалось, что он уловил несколько еле слышных нот похоронной мелодии.

“Что?!!”

Высокая фигура в чёрной шинели застыла посреди заасфальтированной дороги. Сердце в груди сразу взяло бешеный галоп.

Но ветер тотчас стих. А вместе с ним и звуки. Лишь пульс сердца в ушах.

Ту-ту-тум, ту-ту-тум, ту-ту-тум.

После нескольких минут неподвижного ожидания, чёрная фигура, наконец, сдвинулась с места: – Похоже, что показалось, – стараясь отбросить странные предчувствия и успокоить сам себя, выдавил из себя матрос.

Новый порыв холодного ветра унёс с собой последние сомнения – со стороны улицы Кирпичной, из-за новой церкви, оттуда, где кладбище, долетали приглушённые расстоянием заунывные звуки “Похоронного марша”.

“Мать!”, – кольнуло иголкой в мозгу. Левая рука прижала шапку к голове, дембельские ботинки лихорадочно затопали по новому асфальту.

Илья нёсся по улице Кирпичной, с каждым шагом звуки траурного марша нависали над ним всё плотнее. На одном дыхании он пролетел тридцать с лишним дворов, которые отделяли Центральную площадь от кладбища. За три года его отсутствия тут выросли новые домищи, огороженные высокими заборами. Но сейчас было совсем не до них.

Запыхавшийся Илья добежал до церкви, но он не обратил на неё никакого внимания. Он матернулся, увидев большое количество новых иномарок, припаркованных перед мостками напротив церкви. Узкие щели между машинами почти полностью были забиты неулыбчивыми бугаями в чёрных костюмах, грудные мышцы бугрились под тёмными водолазками.

За церковью асфальт уходил направо, туда, где в глубине берёзовой рощицы виднелся высокий глухой забор из неструганныx сосновых досок. Матрос же мчался вдоль реки, туда, где начиналось кладбище. Точнее, его старая часть, где с годами не осталось места. Теперь же все захоронения делались на другом конце кладбища, к которому надо было пробираться по узенькой тропинке вдоль реки.

Не задержавшись ни на секунду, Илья пробрался между машинами, выбежал на тропинку, где еле-еле удержал равновесие – глина тропинки была очень скользкой. Чертыхаясь, Илья перешёл на медленный шаг, вещмешок был заброшен далеко на правое плечо, сильные пальцы цеплялись за близкие оградки. Надрывные басы музыки, неверно аккомпанирующие слегка фальшивившей меди труб, раздавались уже почти рядом. С чёрной предзимней реки Смородины тянуло холодом. Скользя на глинистой поверхности, Илья добрался до конца тропинки и увидел траурную процессию.

У свежевырытой могилы на табуретках стоял гроб. Желто-бурая земля вокруг ямы была застелена свежими елочьими лапами, наполнявшими воздух тяжёлым запахом. Вцепившись в края гроба, рыдала поседевшая пожилая женщина в стареньком чёрном платье. В ней матрос тотчас узнал мать Ирины, своей бывшей возлюбленной. Нетрезвый отец Ирины – в чёрном слегка засаленном пиджаке – старался сдерживать слёзы, неловко обнимая рыдающую супругу. Новый порыв предзимнего воздуха прошёлся гулом в кронах опадающих берез, в лицо швырнуло колкими иглами мелкой позёмки.

Взгляд матроса непроизвольно выделил незнакомого высокого элегантного шатена лет тридцати пяти – сорока, расположившегося у ножной части гроба. Длинные волосы с легкой сединой, густые, сросшиеся на переносице брови, тщательно выглаженный чёрный костюм поблескивал всполохами бриллиантовых запонок. Мужчина стоял, опираясь на трость красно-коричневого дерева, пальцы сжимали серебряный набалдашник, взгляд не отрывался от лица умершей. На некотором расстоянии за ним располагалось несколько короткостриженных здоровяков в чёрных костюмах. А ещё чуть поодаль, за кучей желто-бурой земли, уже прихваченной легким морозцем и слегка припорошенной белой позёмкой, стояли старики деревни Иванково. Молодёжь, друзья и знакомые все были тут – испуганная стайка на отдалении от гроба. Духовой оркестр выводил заунывную мелодию, тяжеловесно бухали басы большой трубы. В яме суетились землекопы, подравнивая стенки могилы. Рядом с кучей земли стояли зелёно-красные венки и траурная фотография.

Взгляд матроса впился в снимок – с фотографии смотрело лицо неулыбчивой молодой женщины. Темные волосы спускались до плеч, чернильные глаза, казалось, добирались до самой души и прожигали всё внутри. Женщина на фотографии была прекрасна! Но какой-то темной готической красотой! Чем-то она была похожа на ту Ирину, которую матрос когда-то знал.

Илья шумно выдохнул, сердце тут же успокоилось – лежащая в гробу не была его матерью! Матрос осмотрелся по сторонам.

Наконец, в толпе старушек Илья разглядел свою мать. Мамины волосы совсем побелели, когда статная сельская учительница потеряла осанку, она сгорбилась, хотя ей не было ещё и шестидесяти.

Матрос подскочил к матери: – Мамочка!

“Жива, моя старенькая!”, – мелькнуло в голове.

– Сыночек! Слава те, Господи Боже, вернулся живой-здоровый! – на лице матери мелькнула улыбка, которая тотчас же сменилась слезами.

Илья обхватил безвольные плечи, целовал в белую голову. Предательские слезы катились по щекам ещё недавно грозного старшего матроса.

– А у нас горе! – причитала мать. – Ирочки не стало!

– А!? Ирка! Когда? – Илья разжал объятия.

Рыдавшая у края гроба пожилая женщина в стареньком чёрном платье подняла красные глаза на матроса: – Илюшенька! Вернулся? А Ирочки не стало, Илюшенька. Позавчера, она нас оставила…, – холодный воздух заполнился неразборчивыми причитаниями.

– Что?! – подавился внезапно появившимся в горле комком Илья.

Илья подбежал к гробу, костяшки пальцев вцепились в холодную обивку гроба. Запах трупной заморозки смешивался с тягучим запахом елочных лап, свежевырытой земли и цветов. Из-за леса дохнуло ледяным ветром, мелкий снежок повалил, не прекращаясь.

– Ирка!? Ты?!! Ну как же ты? – глаза предательски щипало. – Ну почему, почему? А письмо? Всего же неделя! Я же здесь! Я здесь!!! Я – вот он я!!!

Отец Ирины, стараясь не потерять равновесия между свежевырытой землей и ямой, описал почтительный круг и, приобняв, постарался оттащить Илью от гроба.

– Я должен был ждать приказа! – отбивался Илья. – Не может быть!!! – вырвалась из груди то ли плач, то ли хохот. – Из-за недели?! Из-за семи дней?!!

Внимательный взгляд элегантного мужчины неспешно всплыл над гробом, еле заметно вскинулись и снова упали сросшиеся густые брови, моментально сузившиеся зрачки тёмных глаз упёрлись в лицо матроса.

– Ну как же так? Неужели всё пропало? Почему ты меня не дождалась?! А письмо то зачем? – рыдал Илья. Он подскочил к гробу и, не обращая внимания на родственников и толпу, тормошил умершую.

Женщины, стоявшие рядом, плакали. Мужчины повесили головы. Он тормошил усопшую, слёзы лились рекой. Из-за реки, не прекращаясь, дул холодный ветер, по земле несло сухую позёмку.

– Теперь всё пропало! На самом деле, пропало! И почему? Почему?!!

Теплая слезинка упала на холодную щёку трупа, веки мёртвой поднялись, осмысленный взгляд упёрся в расширившиеся до предела зрачки Ильи. Словно электрический разряд парализовал тело. Слёзы, сопли, горечь потери, всё это в миллионную долю секунды скакнуло куда-то на третий план и замерло там, оставив после себя лишь бешеные удары выпрыгивающего из глотки сердца. Матрос превратился в каменную статую с идущим вразнос отчаянно пульсирующим сердцем.

Сколько длился этот момент? Долю секунды? Час? Вечность? Матрос не знал.

Веки мёртвой сомкнулись, холодное тело погрузилось в вечный сон, из которого нет возврата.

Матрос потряс головой, словно стараясь сбить наваждение. Недоверчивый взгляд блуждал по телу усопшей и окружающим.

Что это было? Кто ещё видел это?

Илья оглядел толпу провожающих в последний путь.

Неужели никто не видел, как она на него посмотрела?

Мать покойной продолжала рыдать, отец склонил нетрезвую голову к земле и пытался сохранить шаткое равновесие рядом с Ильёй, то ли поддерживая матроса, то ли опираясь на него. Илья ещё раз ожесточённо потряс головой, так что захлопали щёки, словно стараясь пробудится от только что привидевшегося ему кошмара. Он повёл глазами по сторонам – вокруг ничего не изменилось, лишь элегантный шатен сильно выбросил через ноздри воздух. Голова элегантного мужчины слегка подалась назад, подбородок еле заметно поднялся, их взгляды встретились. После нескольких секунд, Илья, почувствовав себя неудобно по отношению к незнакомому мужчине, опустил взгляд. Левый угол тонких губ элегантного шатена слегка поднялся, и тут же опустился.

Нетрезвые землекопы вылезли из могилы, пьяный отец подошёл к матери. Та стала выть ещё пуще. Наконец, её удалось оттащить от гроба дочери. Землекопы наложили красную крышку с православным крестом.

– Дум, дум, дум, – разнеслись звуки молотка, с каждым ударом длинные гвозди всё глубже и глубже погружались в последнее пристанище той, которую при жизни знали как Ирина.

На толстых канатах, стараясь не уронить гроб, землекопы опустили гроб в могилу.

Элегантный шатен, держа трость левой рукой, правой взял холодную горсть жёлтоватой земли и первым бросил в могилу. Тусклый звук еле слышно долетел из ямы. Мать заголосила. Отец, обняв её одной рукой, другой бросил комок земли в могилу дочери. За ним начали подходить друзья. Илья тоже бросил свою горсть и теперь под звуки траурного марша смотрел, как землекопы забрасывают могилу. Через несколько минут всё закончилось. Звуки марша стихли. Музыканты ушли. Землекопы установили крест, венки и фотографию с чёрной лентой на свежей земле могилы и тоже ушли. А Илья всё стоял, бессмысленно смотря на холмик свежей земли.