Николай Барков – Голос из Ада. Роман из библиотеки теней (страница 2)
Когда Морфлот отпустил старшего матроса на дембель, шум в голове не собирался этого делать. Шум демобилизовался вместе с ним. Он двигался вместе с ним. Он жил вместе с ним. Только если раньше матрос старательно вслушивался в него в кубрике, то теперь он звучал в его голове, лежащей на полке плацкартного вагона “Симферополь-Москва”.
Илье хотелось повернуть рубильник и отключить всё. Рубильника в его голове не было, но зато друзья-дембеля затарились водкой. Поэтому он охотно – может быть более охотно, чем ситуация того требовала – раздавил первый пузырь с друганами. Потом второй, за ним – третий, потом – четвёртый. А потом шум отключился. Только он отключился вместе с отключением матроса. Результат известен – то, что можно было сделать вчера, нужно было делать сегодня. Это раздражало пунктуального, рассудительного и методичного старшего матроса Куваева.
Но сегодня, именно сегодня, он поставит все нужные точки над “и”. Потому, что, каким бы странным это не казалось, но старший матрос ощущал непонятным шестым чувством, что нужно делать. Потому что он догадывался, кто мог написать ему это письмо. Он ощущал, что здесь не обошлось без участия Ирины.
Ирина! Он любил её. Они познакомились ещё до службы Ильи, но пожениться не успели. Когда Илья уходил на службу, она обещала дождаться его. И он ей поверил. Поверил настолько, что в его голове не возникало никаких сомнений. Да и откуда этим сомнениям взяться, если первое время службы в Морфлоте, она отвечала ему на каждое письмо? Откуда он мог знать, что потом она перестанет писать? Вдруг. Без никаких объяснений, оправданий и парадиастол. Последнее письмо от неё он получил больше года назад. А потом она как отрезала ножом по живому.
Сначала Илья бесился, страдал и надеялся. Но потом флотские товарищи смогли убедить его в том, что единственная женщина, которая ждёт матроса домой – это мать. А как лечатся измены? Очень просто. Все измены лечатся тем, что любой уважающий себя матрос собирает волю в кулак, подтирает сопли, и забывает обо всём. Старший матрос Куваев поступил именно так – он вырвал из дембельского альбома страницы с её фотографиями и сжёг. На сердце стало спокойнее. До того самого дня, когда получил это письмо.
Он чувствовал, что письмо пришло от Ирины. Но что это письмо означало, он категорически не понимал. И это его раздражало, нервировало и бесило.
Зачем, спрашивается в задаче, ей нужно было писать?! Разошлись, так разошлись. Прошла любовь, завяли помидоры. Неужели таким дешёвым трюком она думала исправить то, что сама же разбила на мелкие осколки? Но чтобы она ни ответила – возврата к прошлому не бывать! Любовь, которая казалась вечной, зачахла и умерла.
Дорога, описав плавный поворот, пошла вниз и, перепрыгнув через коротенький мостик, снова устремилась вверх. Илья торопливым шагом шёл по левой стороне, надеясь, что если будет ехать кто-то из знакомых, то увидит его. Но бетонка была пустынна. Солнце окончательно исчезло за плотной пеленой пасмурного неба.
Матрос поднялся в небольшую горку, пробежав через небольшой лесок, дорога побежала среди широких полей. Сейчас всё было покрыто предзимним инеем. Эти поля засевала Птицефабрика, в народе называемая “Птичкой”. И хотя урожай был уже убран – то там, то сям на межах сидели чёрные вороны – они клевали только им видимые зерна. Угрюмое карканье на безлюдном просторе показалось Илье удручающим. Погода окончательно испортилась, с серенького неба посыпалась снежная крупа. Старший матрос ускорил шаг. Чёрные ботинки застучали чаще по уходящей к горизонту поверхности бетонных плит.
Поле начало ёжиться и постепенно с обеих сторон дороги снова пошел подлесок. Зелень сосен и елей, желто-красная расцветка берёз, ржавое золото осин. И тишина. Ни одной живой души. Ни тем более попутки.
Матрос быстро проскочил недолгий подлесок, навстречу отрылось ещё одно чёрно-заиневевшее поле, полное вороньего карканья. Быстрым шагом матрос подошёл к первым домам деревни Мосейково. Многие бывшие одноклассники Ильи жили здесь. Матрос взглянул на хмурое небо, пальцы поправили чёрный шарф.
“
Вскоре бетонные плиты дороги выбежали к широким воротам со шлагбаумом – дальше начиналась “Птичка”. Вокруг не было ни души. Только карканье ворон под промозглым небом.
“
Илья прошёл через открытый шлагбаум, черные ботинки размеренно отмеряли бетонные плиты, уложенные на дорогу на территории “Птички”.
“Птичка” была не только птицефабрикой. Это был крупный центр со школой, где учились ребята из окрестных деревень. В своё время здесь работал Дом Культуры с обязательными пионерскими кружками, по вечерам показывали фильмы, а по пятницам и субботам открывала свои двери дискотека. Здесь же на “Птичке” раньше была общепитовская столовая, куда любил заходить отец. Уже после того как пристрастился к спиртному. Официально там продавали пиво. А из-под полы Любка-татарка, заведовавшая в столовой, разливала армянский коньячок сомнительного качества. Отсюда же Илью провожали в Морфлот. Все три года службы на Флоте, Илья думал о дембиле. Он представлял, как он вернётся, он представлял, как его встретят! И вот теперь он почти дома. Но что-то изменилось. Несмотря на то, что всё вроде бы оставалось на своих местах. Что конкретно? Матрос не мог сказать точно.
Территория “Птички” закончилась, а вместе с ней и покрытая бетонными плитами дорога. Дорога перескочила через мост и побежала дальше за реку Смородину. Илья остановился и края моста, взгляд скользнул через перила вниз – туда, где у свай, пенились водовороты темной воды. Берега, заросшие осокой и камышами, уже были схвачены тонким слоем наледи, но ближе к центру стремнины продолжало биться, переливаясь всеми оттенками мертвого чёрного, теряющее живую теплоту тело реки. Словно, цепенеющая река могла выиграть битву с морозом и постоянным движением не дать себя сковать. Словно, студёный деготь реки мог вновь нагреться от постоянного бурления у свай. Словно, горячечность намерения могла победить неизбежность перемен.
Откуда-то из-за леса с еле различимым стоном дунуло пронизывающим холодом, тело свело, по коже побежали мурашки. За грудиной ёкнуло, непонятная тревога сухим комком сжала горло. Матрос сглотнул.
За мостом “Птички” начинался подъём на холм, за которым находилась деревня Иванково. Слева на холме тянулись убранные поля “Птички”, а справа взгляд терялся в бесконечности серо-сине-зелёных лесов, уходящиx куда-то к Киржачу и Владимиру. Всё то же безлюдное раздолье, все те же вороны на заиндевелой земле, всё то же зловещее карканье, далеко разносящееся в хмурой дали морозного дня.
Пытливый взгляд ещё раз пробежался по полю. Всё было как прежде. Но вместе с тем, что-то изменилось.
Матрос закинул подальше вещмешок на правое плечо, чёрные ботинки сделали несколько шагов.
“
– Ну, я и балбес! – расхохотался Илья. – Как же я раньше этого не заметил? Раньше тут была грунтовка, а сейчас проложили асфальт! Чёрный ботинок глухо топнул по ровному покрытию.
“Вот это класс! Это будет получше, чем “Птичкина” бетонка!”.
Действительно, одно дело – это бетонные плиты, а совсем другое дело – это асфальт. Ровный, хорошо уложенный, без ям и выбоин. Короче, первоклассный асфальт. Илья дошёл до конца рощи, дальше асфальтовая дорога уходила вправо и вниз, туда, где под холмом стояла деревня Иванково. Его родная деревня.
Сейчас он спустится бегом с холма, перебежит через мост – маленький каменный мост, который почему-то называли Калиновым мостом – через реку Смородину, огибающую холм с полеском с другой стороны от дороги, и прибежит к родному дому.
Илья ускорил шаг, сердце радостно забилось.
После Калиновa моста начиналась деревня Иванково, состоявшая из двух улиц, расходящихся под прямым углом от центральной площади. Улица, которая являлась продолжением дороги, перепрыгивающей через мост, называлась Центральной. На ней жил Илья. Другая, уходившая налево и шедшая почти параллельно берегу реки Смородины, называлась Кирпичной.
Взгляд проследил новое асфальтовое покрытие, бегущее через мост по всей улице Кирпичной и остановился на самом конце улицы, там, где между рекой Смородиной и березовой рощей находилось кладбище. Когда-то за рощей был карьер, в котором добывали глину для кирпичей, оттуда и пошло название улицы. Там, где улица упиралась в реку Смородину были выстроены мостки – летними днями там купались пацаны, а по вечерам гуляли влюбленные парочки. Сейчас пустырь напротив мостков исчез – на его месте невысокое строение новой церкви отражало тремя куполами хмурое небо.
“