Николай Барков – Голос из Ада. Роман из библиотеки теней (страница 1)
Николай Барков
Голос из Ада. Роман из библиотеки теней
Часть первая. Начало
1. ВОЗВРАЩЕНИЕ СТАРШЕГО МАТРОСА
С утра в пятницу 25 октября 1991 года стояла солнечная погода. Осенний воздух приятно бодрил, снега ещё не было. Короче, был обычный день,
В 9 часов 47 минут утра к пустой остановке черепахой подкатил подмосковный рейсовый автобус. Сквозь немытое стекло возле задней двери виднелась табличка с большими цифрами “320”. Со скрипом раскрылись замызганно-желтые двери, на оледеневший песок возле остановки спрыгнули чёрные ботинки 44 размера. Над ботинками возвышались 184 сантиметра дембеля Ильи Куваева. В том, что это был именно дембель не оставляли сомнения чёрная морская шинель, перекинутый через плечо вещмешок, шапка-ушанка, неизвестно каким клеем приклеенная на самую верхнюю часть затылка, да плюс к тому, желтые лычки старшего матроса на чёрном фоне погон над буквами “ЧФ”, означающими “Черноморский Флот”.
Со скрипом закрылись двери, выхлопная труба плюнулась сизым облачком отработанных газов, натужно кряхтя и поскрипывая рессорами на выбоинах шоссе, автобус поплёлся к Черноголовке. Илья остался на автобусной остановке один.
Ладонь охлопала карманы чёрной шинели, на свет появилась красно-белая пачка фирменного “Мальборо”, слегка дрожащие пальцы извлекли помятую сигарету. После вчерашней попойки любое движение отдавалось болью в голове, во рту было сухо, всё тело тряслось невидимой внутренней дрожью. Пальцы нервно помяли сигарету, сморщенная бумага не хотела выпрямляться.
– Сегодня же я во всём разберусь! – пробурчал бывший старший матрос Куваев. – Именно сегодня я узнаю, что означают эти дурацкие шуточки! Сегодня же! И добавил: – Вопросы есть? Поскольку ему никто не ответил, то Илья ответил за воображаемого собеседника: – У матросов нет вопросов!
Матрос полной грудью вдохнул морозный воздух. Зипповская зажигалка выбросила чадную искру, по воздуху потянулся ароматный дымок импортных сигарет. Взгляд светло-голубых глаз пробежался вдоль асфальта, терявшегося в лесах Подмосковья, вслед растворившемуся в сосново-ёлочно-березовых просторах автобусу. Пальцы несколько раз поправили шапку-ушанку на затылке. От остановки “Ведомственная больница”, где его оставил автобус, до родной деревни оставалось каких-то семь километров.
С одной стороны, можно было бы, конечно, пройти ещё с километр пешком в том направлении, куда уехал рейсовый автобус и свернуть налево, на бетонку, которая вела к родной деревне. Но этот крюк имел бы смысл только в том случае, если на бетонке он смог бы остановить попутку. Пешком быстрее было бы идти через лес – так он срезал значительное расстояние, и, в конце концов, выходил на ту же самую бетонку, но значительно быстрее. На шоссе в это время не было ни одной машины.
Дембель затянулся фирменной сигаретой, попытался сплюнуть – слюны не было. Внимательный взгляд под сдвинутыми бровями задержался на шоссе – машин не было совсем. Да, надо было что-то решать – Илья перебежал пустое шоссе, чёрные матросские ботинки захрустели по прихваченному свежим морозцем песку лесной тропинки. Где-то в высокой голубизне неба слепил глаза солнечный диск. В сосново-березовом лесу было светло. Под быструю ходьбу легкий морозец освежал голову, похмелье отступало.
Начал свою службу Илья Куваев в учебке в Североморске, где по результатам тестирования был определён в гидроакустики на корабли проекта 1134 Б. Корабли эти были известны также как “Беркуты”. Сразу после окончания учёбки был определён на Черноморский флот на большой противолодочный корабль “Адмирал Беляев”. Именно, на этом корабле пришлось ему бороздить Средиземное море, участвовать в дальнем походе Севастополь – Гавана и совершить межфлотский переход вокруг Африки из Севастополя во Владивосток, произведя деловые заходы в Луанду, Викторию и Мадрас. Образно говоря, за эти три года службы в Морфлоте, старшего матроса Илью Куваева качали волны семи морей и трех океанов.
А вчера старший матрос Куваев приехал в Москву на восьмичасовом поезде из Севастополя и собирался же сразу поехать к себе домой. Но дембель – это дембель, и нечего тут удивляться, что по прибытии в Москву, его состояние, мягко говоря, было далеко от безупречного. Поэтому его дотащили до квартиры одного из дембелей- друганов, где он благополучно пришёл в себя сегодня утром. Никто его не гнал из дружелюбной квартиры, даже наоборот, упрашивали остаться. Но он был категоричен. А всё из-за этого письма.
Всё было странным в этом письме.
Во-первых, оно было непонятного содержания. Или, если уж быть совсем точным, то вообще без содержания, потому как состояло всего-навсего из одного слова: “Возвращайся”. Именно так. “Возвращайся” и всё.
Сначала он подумал, что письмо было адресовано не ему. Но, просмотрев конверт сто тысяч раз на свет и убедивший, что подчисток не было, ему пришлось принять как данность, что непонятное письмо нашло именно того адресата, кому и было предусмотрено автором.
Во-вторых, письмо было без подписи, без числа и с вымышленным адресом отправителя. Ему ли не знать всех в своей родной деревне? Если писал кто-то из своих, то почему не захотели оставить настоящий адрес? А если письмо написал кто-то чужой, то какой вообще был смысл в выдуманном адресе?
Солнце скрылось, снова вынырнуло из-за неизвестно откуда взявшихся тучек, и опять скрылось. По лесу прошёл холодный ветер. Но солнечные лучи вернулись.
Но была ещё и третья странность в этом письме. Причём эта странность была, если можно так сказать, самой странной изо всех – он чувствовал что письмо каким-то непонятным образом действовало на него. С тех пор, как странное письмо нашло своего адресата, матрос Куваев чувствовал себя очень странно – он слышал в голове какой-то нескончаемый шум, в котором при очень внимательном вслушивании можно было различить нечто похоже на то, как где-то очень далеко какой-то женский голос еле слышно плакал и оправдывался перед несколькими мужскими голосами. Ни слов, ни смысла было не разобрать. По большому счёту, это и диалогом нельзя было назвать. А лишь легким шумом. Какой бывает, когда вода попадает в уши. Вот только воды в ушах у матроса не было. Но всё же, Илье казалось, что если прислушаться, то можно было различить голоса. Вот только все старания матроса были напрасными – сколько он ни старался, он не мог различить ни одного внятного слова. Естественно, что от этого всего сон стал беспокойным, просыпался старший матрос по утрам со страшной усталостью, как будто всю ночь таскал на себе мешки.
Тропинка пошла наверх, деревья расступились, матрос вышел на бетонку. Как и предполагалось, в это время она была пуста.
“Правильное решение!”, – подумал Илья. – А то стоял бы сейчас и ждал попутки! Бодрые шаги затопали по бетонной поверхности.
Нет, конечно же, Илья Куваев не был суеверным человеком. В Бога старший матрос Илья тоже не верил. И если бы ему кто-нибудь сказал, что письмо может действовать на человека, то он, возможно, первым бы над ним рассмеялся. Но этот смех был бы показным. Потому что где-то в задних кубриках мыслительных процессов, на тщательно задраенных от посторонних взглядов задворках сознания, старший матрос слышал легкий гул, отдалённо напоминающий людские голоса. Что это было?
Рациональное мышление Ильи подсказывало ему, что никаких голосов там нет. Вернее, не должно было бы быть. Но об их присутствии матрос догадывался не только по шуму – те диалоги, которые слышал Илья, почти реально существовал не только внутри, но и вовне и каким-то совершенно необъяснимым образом влияли на окружение матроса. А как иначе объяснить, что не имеющий нареканий по службе матрос Куваев ушёл на дембель с задержкой на неделю? Все остальные дембеля уже ушли на гражданку, а его оставили. Словно он был на плохом счету. Он, передовик боевой и политической подготовки, ушёл на дембель с самыми отпетыми нарушителями дисциплины. Словно про него забыли. Как ещё можно такое объяснить?
Но даже со странными шумами в голове, напоминавшими голоса, шептавшие непонятно что, матрос не терял присутствия духа. Он, лишённый нормального сна по ночам, старался днём тщетно отсыпаться. Но это у матроса получалось плохо. А точнее, совсем не получалось. Природная наблюдательность, унаследованная от отца, постоянным звоночком воспаляла мозг.
Да, влияние письма Илья ощущал. На своей голове. На своих ушах. На своём мозгу. Это было нечто почти не ощутимое, эфемерное, как шелест ветра в кронах деревьев, но вместе с тем и нечто вполне реальное. Это нечто, что вторглось в его жизнь и не хотело отпускать ни за что – ведь то, что Илья возвращался домой сегодня, а не вчера, являлось следствием влияния странного письма.