Николай Барков – Голос из Ада. Роман из библиотеки теней (страница 12)

– А правду говорят, что он на свои деньги церковь построил?

– Правду, абсолютную. И священника он тоже привёз.

– Священника?

– Да, отца Панфила.

– Слушай, а откуда у людей такие деньги?

– Ну, это тебе не палатки на рынке держать. А у Харитона свой гранитный цех.

– Где?

– За церковью. К нему Фрол в команду затесался – машины с надгробиями возит.

– Какой Фрол?

– Не помнишь Фрола Афанасьева, одноклассничка твоего? Он и на встрече твоей вчера присутствовал.

– Как не помнить? Помню, конечно.

– Фрол и ко мне сюда тоже раньше ходил. Это ещё до Харитона было. Но здесь он не прижился…

Брови матроса слегка приподнялись: – Как это?

– А очень просто. Иногда придёт и ржёт, базарит, друг всем, только цветы не дарит. Вот только хрен его заставишь по программе чего сделать. А иногда забьётся в самый угол качалки и ипошит одну тягу в наклоне по два часа. А иногда пропадает месяцами и в качалке не появляется.

– А может у него методика такая? – на лице матроса мелькнула улыбка.

– Какая нах методика?! – ощерился Григорий. – Ты его фигуру видел? По его фигуре видна его методика! Этот доходяга постоянно пичкает себя протеиновыми коктейлями, при этом страдая расстройствами желудка, и постоянно гонит пургу про плохую генетику, наследственность и прочую лабуду. Ему голову лечить надо, а не про методику думать!

Илья, не зная почему, спросил: – А Дина сюда заходит?

– Динка? – Григорий еле заметно прищурился: – Дина? А как же? Она ко мне года два проходила. Этакая принцесса печального образа! Если бы я её не знал до качалки, так мы с ней никогда и не познакомились бы. Приходит в зал ни с кем не разговаривает, иногда даже не здоровается, проходит к дальнему окну, становится, смотрит в окно, как будто ждет кого-то! Это да! Всегда делает пару упражнений для талии. Уходит также по-английски, ни с кем не прощаясь.

– Слушай, а зачем он надгробия в машине возит? – перескочил с одной темы на другую Илья.

– А хрен его знает, – Григорий ничуть не смутился внезапной переменой темы. – Туда же так просто не заглянешь – у них там почти как самый настоящий “почтовый ящик” устроен. Йопта, как на секретном заводе по производству атомных боеголовок!

– А это ещё как?

– А так, что те, кто приезжают, остаются за воротами, а внутри распоряжается всем сторож Харитона. Жостер. Это у него то ли кликуха, то ли имя такое! Тот ещё мужик.

– Что значит “тот”?

– По-моему, он страдает крайней степенью обезбашенности. Я думаю, что он из “сидельцев”. В смысле, неоднократных. Понимай это, как не простого “сидельца”, а авторитетного. Мне так кажется, а на самом деле кто знает, как оно там? Ведь их там хрен разберёшь этих “харитоновских” – Харитон, хотя с виду сам не “блатной”, но в команду набрал такой отстой!

Илья уехал из спортзала затемно. Голова уже давно не болела, и, хотя Григорий неоднократно предлагал ему похмелиться, матрос отказался. На сердце было непривычно легко и спокойно. Уезжая, он твёрдо знал, что будет делать. А вернее, чего не будет делать. Он знал, что больше не будет заниматься расспросами про этот дурацкий случай. Ему всё было понятно – они жили вместе и она ждала от него ребёнка. А он в том время отдавал долг Родине на Флоте. И, даже если предположить, что письмо действительно написала она, то сейчас, после её самоубийства, какое это может иметь значение?

Разве можно вернуть, то, что было? Нет. Что было, то было и быльём поросло!

Матрос выехал на дорогу к Иванково, переехал мост и нажал на газ. “Газик” заскрипел амортизаторами, под днищем что-то забилось, словно просясь на волю. В жёлтых кругах света фар мимо машины проносились зловещие формы слегка запорошенных снегом полей и чёрных лесов. Илья почему-то слегка выдохнул, когда проехал, то место где утром выбросил канистры и прочий мусор. Машина начала спускаться к Иванково. Илья врубил “нейтралку”, машина, давя гравий, плавно остановилась у дверей гаража.

Окно в комнате матери светилось. Когда “Газик” подъехал к дому, занавеска на окне слегка колыхнулась и замерла. Светящееся окно погасло.

Илья открыл гараж и заметил, что в холодной темноте сумрачно светится красный глаз заряжающего устройства.

Чёрт те знает, что такое! Какого чёрта мать включила пустое зарядное устройство?!!

Илья подошёл к устройству, уверенная рука рванула штепсель из розетки. Спустя несколько секунд, медленно, очень медленно, словно не желая того, померк и растворился в черноте гаража тревожный красный глаз.

5. ПЕРВЫЙ КОШМАР ИЛЬИ

Илья зашёл на темную кухню, взгляд наткнулся на оставленную матерью кастрюлю. Матрос щёлкнул выключателем, на кухне стало светло, несколько половников лапши наполнили тарелку, Илья принялся меланхолично хлебать ещё неостывшую лапшу.

По идее, он должен был чувствовать себя довольным из-за принятого решения оставить поиски, связанные с письмом, расследованием обстоятельств самоубийства Ирины и вообще всем, что хоть как-то было с этим связано. Должен, но матрос довольным себя не чувствовал. Почему-то красный глазок забытого зарядного устройства не давал покоя.

Я точно помню, что я его выключил и вытащил из розетки. Но когда я приехал, штепсель был в розетке! Кто мог воткнуть штепсель в розетку? Только мать. Но зачем матери включать штепсель в розетку? Зачем матери вообще ходить в гараж? Странно это. А что тут странного? Конечно! Это была мать! А зачем матери включать пустое зарядное устройство, если я его выключил? Мысли матроса шли по бесконечному кругу, из которого, казалось, не было выхода.

Илья дохлебал лапшу, выключил свет и, решив, что утро вечера мудренее, принял решение пойти спать. Он пошёл в свою комнату, расположенную со стороны гаража и задними окнами, выходящую в сад. Мать натопила печку, в комнате стояла тропическая жара. Илья открыл форточку. И стал смотреть в сад.

В неверном лунном свете, лившемся сквозь рваные разрывы чернильно-чёрных туч, сад тревожно чернел на фоне снега. Голые чёрные ветви качались от сильного ветра, казалось, что у деревьев выросли огромные пальцы. Они водили чёрными длинными пальцами и просили.

Что они просили?

Илья улёгся в кровать, накрылся толстым одеялом. Почти сразу скинул его, потому что начал потеть. Панцирная сетка тревожно скрипнула, несколько раз качнулась и затихла. На светлом от отражённого от снега лунного света потолке, тревожно переплетались чёрные тени пальцев сада. Они непрерывно двигались, переплетались, плели узоры. Илья долго смотрел на эту странную игру. Затем поднялся и почему-то прикрыл двойную форточку.

Мысли кружились и кружились вокруг красного глазка. Постепенно он начал вспоминать все события, последовавшие за получением письма. А их было немного. Или вообще не было. Это как посмотреть. Ведь никто в здравом уме не будет утверждать, что получение этого письма смогло каким-то образом отсрочить его дембель? Сказать не может, но именно это чувствовал Илья. И если бы не эта странная задержка с дембелем, то он застал бы Ирину живой.

Объяснения?

Логических объяснений у матроса не было. А было лишь чувство потерянности. И вины. Вины, которую не смыть ни чем. Как будто из-за того, что он не выполнил то, что должен был выполнить. Но что это было?

Он взбил большую пуховую подушку и устроился поудобнее. Сна не было. Матрос встал, подошёл к окну. За окном тревожные чёрные ветки плясали в бесконечном танце, то переплетаясь, то вновь разбегаясь. Матрос стоял и смотрел на меняющиеся узоры.

Прошла минута, десять, час… А он всё стоял и у окна и смотрел.

– Надо было что-то делать…, – говорил кто-то в голове Ильи.

– Но что? – отвечал второй голос.

Наконец, Илья улёгся на кровать, скрипнула панцирная сетка.

Так дальше продолжаться не может. Иначе я стану психом. Решение окончательное и обжалованию не подлежит – я не буду с этим больше возиться. И завтра же поговорю с матерью, чтобы она больше в гараже ничего в моё отсутствие не подключала.

Матрос долго ворочался, пока, наконец, его не сморил тяжёлый сон.

Лазурное тропическое небо, слепящее глаза полуденное солнце. Четвероугольные паруса и стаксели под крепким бризом усиленно выпячивают грудь, форштевень то зарывается в волну, то вновь выпрыгивает из прозрачной воды, оставляя пенный след в кильватере. В морских брызгах, трехмачтовый парусник, сильно кренясь, летит вперед. На деревянной палубе разбросаны канаты, команда латает дырявый парус. Все ребята знакомы Илье по службе в морфлоте, даже одежда на них советского образца. Зелень пальм тропического острова прямо по курсу надвигается всё ближе. Туда, к явно видимой и уже слышимой пенной полосе прибоя, во весь парус идёт их шхуна.

Всё ближе берег, всё сильнее бьётся неспокойное у берега море. Трехмачтовый парусник на всех парусах летит к берегу, но капитан почему-то не меняет румба. Под килем хрустит, почти моментально судно останавливается и заваливается на бок. Матросы вперемежку с канатами, парусами, какими-то бочками падают в воду.

– Кораллы! Вы ни куя не видите, что здесь кораллы?!! – истошно орёт незнакомый голос.

– Полундра, течь на корабле! Шлюпки на воду! – ревёт кто-то другой.

Пронзительный звук свистка режет слух.

Матросы перебираются по наклоненной палубе к борту, но там нет никаких шлюпок. Зато всё пространство от севшего на мель парусника до берега забито стволами. Илья присматривается и видит, что вся поверхность моря забита сосновым лесом.