Николай Баранов – Ярость. Зима 1237–38-го (страница 6)

Ратислав промолчал. Копыта Буяна стучали по уцелевшей вымостке улицы. С неба спускались лёгкие снежинки, садились на обнажённую голову, бороду, усы, таяли, превращаясь в маленькие прозрачные капельки. Добрались до торговой площади. Здесь тоже изрядно навалено трупов – видно схватка была жаркой. Оковская башня и ворота, обращённые на Окский откос, совсем целые. Татары даже створки не отпирали, не занадобились они им. Да и то – лестницы, ведущие от ворот вниз по откосу к берегу, обледенели от налитой ещё месяц назад защитниками воды. Проще было тащить добычу через другие ворота.

Спасский собор показался непривычно рано. Теперь его не загораживали крыши домов, сожранные пламенем. Золотые купола уцелели и тускло поблёскивали в пасмурном свете зимнего дня. Вот и Спасская площадь. Груды трупов, сваленные пообочь проезжей части, чтобы не мешали заниматься грабежом, дубеют на морозе в кровавой наледи. Белые когда-то стены собора изрядно закопчены, но внутри пожара, похоже, не было. Створки главного входа распахнуты настежь, обивка содрана.

Справа, через площадь, великокняжеский двор. Его остатки. Дубовый тын по большей части сгорел. Сгорела и воротная башня. От княжеских хором, так долго служивших Ратьше домом, осталась громадная груда обгоревших брёвен.

В Спасский собор он заходить не стал – ему хватило Борисо-Глебского. На пожарище княжеского терема тоже не пошёл. Двинулся к воротам Среднего города. Стена его оказалась проломлена в нескольких местах. Ворота не ломаные – створки распахнуты настежь. Видимо татары вошли в город через проломы в стенах, а потом уже открыли ворота изнутри.

Проехали проём. Вот и Средний город. Дворы тут стояли плотно, потому возникший пожар спалил внутренность города напрочь. Кругом чёрные головни с остовами очагов. И трупы, трупы… Близ стены голые мужские – защитников. Дальше обугленные. Чьи – не понять.

– Распорядись поискать тело Великого князя, – приказал Ратислав Прозору. – Других вятших людей то ж. Кого найдут, пусть к стене положат и от ворон прикроют. Их хоронить будем вперворядь.

Инок кивнул, развернул коня. А Ратьша поехал по Богородицкой улице в центр Среднего города, туда, где стояла когда-то Богородицкая церковь. Где он оставил самую дорогую для него покойницу. Выехал на небольшую центральную площадь. Вот она – церковь. То, что от неё осталось. А осталось мало, как и от всех строений Среднего города – пепел, смешанный со снегом, с редкими, чернеющими в нём, головнями. Ратислав остановил Буяна рядом с пепелищем, спешился, встал на колени, опустил голову.

Успели ли схоронить тела дочерей и жён вятших людей рязанских до взятия Среднего града? Вроде бы должны – целая ночь и почти полный день для того у защитников имелись. Если успели, то в одной могиле. Где же могила? Коль и был крест, так сгорел. Не найти могилы. А может, и не до того было. Тогда лежат сгоревшие, превратившиеся в светлый пепел, косточки Евпраксии вот здесь прямо перед ним. Ратьша сморгнул набежавшие на глаза слёзы. Две прозрачные капли упали с ресниц. Он разгрёб снег, добравшись до серого пепла, набрал в горсть, приложил к щеке, замер.

Позади послышался скрип снега под чьими-то сапогами. Ратьша крепко зажмурился, выдавливая остатки слёз. Поднялся на ноги, обернулся. Прозор. Смотрит сочувствующе. Подошёл, встал рядом, молча перекрестился. Постояли, помолчали ещё немного. Сзади в затылок Ратиславу ткнулся мордой Буян, фыркнул негромко. Чует, что плохо хозяину. Ратьша обернулся, прижался лицом к шее коня, потом одним прыжком взлетел в седло.

– Едем в Кром, – хриплым от слёз голосом, сказал иноку.

Не оглядываясь, поехал к дальнему концу Среднего города. Пепел, трупы, головни, трупы, трупы, трупы!!! Вот проездная башня, ведущая из Среднего града в Межградие, за которым высится Кром. Башня почти цела, только шатровая кровля второго яруса сгорела. Ворота открыты.

Перед воротным ходом высокий снежный перемёт, доходящий Буяну почти до груди. Жеребец разметал его, словно не заметив. Ратьша проехал башню, выехал на Межградие, откуда тогда ночью он со своими воинами и горожанами вырвался из гибнущей Рязани. Выехал и остановил Буяна, дёрнув повод так, что жеребец протестующе заржал.

Он остановил жеребца, ещё не поняв, что увидел. В Межградье намело снега. Не сильно много, может, по колено. Этот снег частью прикрыл обнажённые замёрзшие тела, выстлавшие всё пространство сплошь. Местами даже в два и три слоя.

Ратислав спешился и пошёл под уклон лощины, осторожно ступая, ведя Буяна в поводу.

Судя по всему, татары устроили здесь развлечение со сдавшимися в Кроме последними обитателями Рязани.

Он остановился от того, что повод в руке натянулся. Буян не желал ступать на мёртвые тела, а чистого места, куда можно поставить копыто, уже не находил. Ратислав бросил повод и, полуприкрыв глаза, сжав зубы пошёл дальше, оскальзываясь на замороженных трупах и кровавой наледи, скрытой под снегом.

Так он добрался до воротной башни Крома. Совершенно целой. Створки ворот башни распахнуты. Он вошёл внутрь, прошёл башенный ход и оказался внутри Крома. Небольшое свободное пространство здесь оказалось совершенно пустым. Ни одного мертвеца. Видимо, татары велели выйти спасавшимся здесь людям наружу в Межградие.

Он прошёл по хранилищам и амбарам, занимавшим основную часть Крома. Татары вынесли отсюда всё до зёрнышка. Сорванные с петель двери валялись у тёмных проёмов входов.

Почему-то пожара враги не устроили. Да почти ничего и не порушили. Закрывай ворота и садись в осаду. Только припасами запасись. У пронского князя они были, но тот сдал укрепление. Хотя, судя по всему, оборонять его оказалось уже просто некому – мужчины, способные держать оружие, полегли в Столичном и Среднем городе.

Ратьша вышел из ворот Крома. Остановился на краю страшной лощины Межградия. На противоположной её стороне толпилось человек тридцать его сопровождающих.

Никто кроме него не решился пройти по мёртвым телам. Ему же нужно было проделать обратный путь. Он собрался с духом и двинулся к своим людям, стараясь не смотреть под ноги. Дважды споткнулся, чуть не упал, но пересёк лощину. Остановился возле Прозора, оперся рукой о его плечо, переводя дух. Тот сочувствующе похлопал Ратьшу по спине, произнёс что-то ободряющее. А Ратиславу внезапно стало холодно до озноба. Он нахлобучил на голову подшлемник. Шлем отдал Первуше.

– Обогреться тебе надо, боярин, – сказал Прозор. – Слабоват ты ещё после многодневных возлияний. Поедем, поищем жильё поцелее. Там согреешься.

Уцелевший двор с подворьем нашли невдалеке от Исадских ворот. Трупов хозяев ни в жилье, ни на дворе не было. Или ушли они из города ещё до осады, или выбежали на улицу, когда татары прорвались за стены, ища спасения в бегстве. Так или иначе, мертвецов не нашли к немалому облегчению Ратислава. Жильё оказалось основательным, с клетями и подклетью, просторной горницей. Первуша растопил очаг. Ратьша присел напротив на корточки, протянул к огню руки. Живительное тепло начало разливаться по телу. Меченоша подал согретого в горшке, найденном в кухонном закуте, сбитня, взятого с собой – ничего съестного ни в доме, ни в клетях, ни на дворных постройках не нашли – хорошо всё почистили татары.

От горячего сбитня стало совсем тепло. Ушли стоящие перед глазами, замороженные мертвецы. Но грудь продолжало давить. Давить не выплеснувшейся яростью. Ратьша сделал несколько глубоких вдохов. Стало чуть легче.

– Поешь, господине? – спросил Первуша. – Я могу согреть по-быстрому. С утра ведь не евши.

– Согрей на всех наших, – подумав, ответил Ратислав. Есть не хотелось, но, чтобы быстрее восстановить силы, надо было поесть – полдень уже миновал.

Первуша, с Годеней и Воеславом, позванными им с улицы, захлопотали у очага, а Ратьша присел в горнице на лавке возле стола. Немного погодя к нему присоединился Гунчак. Хан был неприятно оживлён – потирал замёрзшие руки и щёки, заглянул в кухонный закут – поинтересоваться, что готовят на обед меченоши, посетовал Ратиславу на изрядный мороз. Тот не ответил. Откинулся спиной на брёвна стены, прикрыл глаза. Кажется, Гунчак понял настроение боярина и примолк. Ратьша испытал к нему за это даже что-то вроде благодарности. Но обеда они не дождались. В горницу, грохоча сапогами, влетел Прозор, крикнул:

– Всадники едут по Исадской дороге! Много!

– Чьи? – уже на ходу, застёгивая подбородочный ремень шлема, спросил Ратислав.

– Не татары точно, – отозвался Прозор. – Дозорные сказали, стяг вроде черниговский. Может, Коловрат с помощью пришёл.

– Может, – согласился Ратьша. – Вот только опоздал воевода.

– Что – да, то – да… – согласился инок.

Прыгнули в сёдла. Двинулись крупной рысью к Исадским воротам. Опять сгоревшие дома, неубранные тела. Ратислав мотнул головой и стал смотреть вперёд на приближающуюся воротную башню, полуразрушенную и обгоревшую, но всё равно хорошо видимую из-за отсутствия выгоревших городских построек.

Башенный ход с подступами к нему оказались расчищены от брёвен и крупного мусора, как внутри городских стен, так и снаружи. Понятно: чтобы ничего не мешало выносить из города награбленное. Не уменьшая хода скакунов, проскочили ворота, вынеслись на Исадскую дорогу, не чищенную, с острыми гребнями снежных перемётов. Только следы лошадей дозора, обнаружившего неизвестных всадников, пятнали белую с полосами сажи поверхность. Левее были видны остатки татарского стана – тёмные пятна от костров, мусор, что-то ещё, не различимое на расстоянии.