Николай Баранов – Ярость. Зима 1237–38-го (страница 8)

Евпатий сделал знак меченоше, прислуживающему воеводам, чтобы подлил сбитня. Отхлебнул, продолжил.

– Но набрать воинов из охотников позволил. Даже глашатаев по городам разослал. Собралось народу не так и мало – больше трёх тысяч. Но все в основном на худых конях, с плохим оружием, с доспехом совсем жалким. Семь сотен только и смог отобрать. Но эти – орлы. И оружны неплохо. Тут, правда, Михаил Всеволодович помог – из своих запасов кое-что выдал.

– А Ингварь Ингваревич, значит, не потерял надежду помощь получить?

Коловрат опять усмехнулся, сказал:

– Сам знаешь: не слишком любит Ингварь ратные утехи. Всё больше с монахами книжную мудрость постигает…

– Да тут же в родном городе родичи его! – возвысил голос Ратьша. И закончил уже тихо. – Были…

– Бог ему судья, – помолчав, отозвался Коловрат. – Ладно. Давай спать, брат.

Ратислав кивнул, пожелал побратиму доброй ночи и вышел из шатра.

Встали ещё до света. Позавтракали, свернули шатры. Потом Коловрат выстроил своё воинство, выехал перед строем, помолчал, ожидая, когда смолкнет говорок в рядах. Потом окинул всех взглядом, сказал не слишком громко, но так, что все его услышали…

– Вы всё видели, братья. Видели, что сделали поганые с Рязанью, городами и сёлами княжества, с людьми… Думаю, рязанцев излишне спрашивать, готовы ли они мстить ворогам за смерть близких. Так ведь?

Рязанцы согласно зашумели.

– Сейчас я обращаюсь к черниговцам. Согласны ли вы сражаться и умереть рядом с нами? Вы же понимаете, что если не остановить врага сейчас, то рано или поздно он доберётся и до вашей земли, сожжёт города, подвергнет поруганию ваших жён и детей, погубит вас и ваших близких. Так согласны?

Черниговцы согласно взревели.

– Тогда, бог нам в помощь, – кивнул Евпатий.

Двинулись по льду Оки, выслав далеко вперёд дозоры. Поверхность льда реки выше по течению от Рязани оказалась разбитой копытами коней и колёсами татарских телег, жёлтой от растащенного, растоптанного навоза. Истоптан был и низкий левый берег Оки – татары шли и там по чистым от леса и зарослей кустарника местам.

Ратьша с Евпатием ехали в голове отряда. Когда русло реки повернуло влево и стольный град должен был скрыться за высоким правым берегом, Коловрат остановился, развернул коня, снял шлем и перекрестился на поблёскивающие в тусклом свете пасмурного зимнего утра уцелевшие купола Спасского собора. Ратислав удивился – никогда побратим не был слишком набожным, да и христовой вере не сильно привержен, но тоже последовал его примеру. Евпатий повернул коня и погнал его прочь от города. Ратьша дал шпоры Буяну, догнал его, поехал стремя в стремя.

– Умирать едем, брат, – словно оправдываясь, сказал Коловрат. – Вряд ли увидим ещё родной город. Да и обещают попы, что чистые души попадают в Царствие Небесное. Уж мои-то всяко должны были туда попасть. А нам полуязычникам дотуда добраться можно только, коль в битве с иноверцами падём. Тогда, глядишь, и встретимся там, – он показал на небо, – с близкими своими.

Глава 3

Целую седмицу провалялся Олег в жёстокой лихорадке. От всего пережитого ещё и рана в плече открылась. Когда лихорадка отступила и князь Переяславский пришёл в себя, он оказался слаб, как ребёнок и не мог даже подняться с ложа. Только через пять дней начал присаживаться и смог самостоятельно подносить ложку ко рту. Всё это время от него не отходила половчанка. Абика – так её звали. Часто появлялась Джи. Осматривала раненого, меняла повязки, иногда сама кормила с ложечки. Её карие глаза непривычного разреза смотрели на Олега с теплотой и лёгкой печалью. Переяславскому князю казалось, что уже только от появления богдийской ведуньи ему становилось легче. Часто появлялся и дядюшка. Глеб Владимирович, похоже, искренне беспокоился о троюродном племяннике. Да и когда на них наезжал татарский всадник, он, помнится, буквально прикрыл его собой. С чего бы такая забота?

В утро, когда Джи разрешила ему вставать с ложа и делать несколько шагов внутри юрты, в татарском стане возникло оживление. Олег собирался вопреки запрету выбраться на улицу, пока Абика вышла по каким-то делам. С некоторым трудом надев верхнюю одежду, на дрожащих от слабости ногах, он направился к выходу и здесь столкнулся нос к носу с богдийкой. Та как раз поднималась по лесенке в юрту.

– Далеко ли собрался? – строго спросила она. Но в глазах Джи Олег прочёл нескрываемую радость от того, что он идёт на поправку.

– Воздуху глотнуть, – виновато улыбнулся ей Олег.

– Только недолго, – смилостивилась девушка. – Монголы снимают лагерь. Хотят двигаться дальше. Обопрись на меня, помогу.

Олег попытался спуститься по лесенке сам, без помощи, но где-то на середине спуска правая нога начала подгибаться, и он был вынужден ухватиться за плечо Джи. Плечо оказалось неожиданно крепким. Уф! Спуск на землю закончился благополучно. Теперь можно и осмотреться. Денёк выдался солнечным, безветренным и морозным. Дымы костров поднимались прямо в небо и только там, в вышине, подхваченные верховым ветром, растаскивались им в бледную прозрачную кисею.

А татарский стан и впрямь снимался с места. Сворачивали юрты и шатры, вьючили и седлали лошадейи. Люди с поклажей сновали между станом и обозом, поставившим свои телеги огромным тройным кругом неподалёку. Олег обернулся и посмотрел на Рязань. Над погибшим городом кружили траурным облаком стаи ворон. Ещё одна стая поменьше каркала у опушки леса над широкой лощиной, там, где монголы рубили тогда полон. От увиденного опять закружилась голова, потемнело в глазах. Олег покачнулся.

– Плохо? – встревоженно спросила Джи и подхватила его под локоть.

Олег прикрыл глаза, сглотнул ставшую вдруг тягучей слюну, мотнул головой. Прихлынувшая боль в затылке, как ни странно, принесла облегчение – головокружение отступило, в глазах прояснилось.

– Ничего, всё хорошо, – погладил он девушку по руке и стал смотреть на сборы в татарском стане, вдыхая всей грудью морозный воздух, сдобренный горьковатым запахом дыма костров.

Богдийка уже потянула его обратно в кибитку, говоря, что для первого раза он погулял достаточно, когда сзади справа послышался топот копыт нескольких коней. Олег повернулся в ту сторону и увидел приближающихся к ним всадников. Примерно с десяток. Впереди ехал воин на вороном коне хороших кровей. Сам он был одет в масть коню – во всё чёрное: соболья шапка, закрывающая затылок и уши, на воронёный пластинчатый доспех надета тёплая накидка, тоже подбитая соболем, распахнутая на груди, чёрной ткани штаны свободного кроя, полусапожки с широким голенищем, шитые затейливым серебряным узором. Когда всадники подъехали ближе, Олег рассмотрел лицо. Монгол! Кажется, он уже научился их отличать от других степняков. Широкие тяжёлые скулы, узкий разрез глаз, бороды и усов нет. То ли сбриты, то ли не растут. У степняков такое бывает. Не простой человек. Даже если бы его не сопровождала свита, это можно было понять – от всадника веяло силой и властью. Олег оглянулся на Джи – спросить, кто это такой к ним едет? И поразился, как вдруг изменилось лицо богдийки. Оно стало каким-то чужим, строгим и почтительным одновременно.

– Перед тобой джихангир Великого Западного похода Бату-хан, – произнесла она громко, так, чтобы всадники, к ним приближающиеся, услышали её слова.

Передний всадник осадил коня в паре саженей от Олега и Джи. Девушка, сложив руки на груди, склонилась в поясном поклоне. Бату бросил ей пару слов на незнакомом Олегу языке. Джи выпрямилась, глянула на русского князя, шепнула:

– Поклонись.

Олег поднял голову и встретился взглядом с чёрным всадником. Взгляд монгола вынести оказалось тяжело, он ощутимо давил и пригибал. Сильный человек! Джи дёрнула Олега за рукав.

– Поклонись! – сказала она уже громко.

И Олег поклонился. Не низко, как богдийка. Скорее даже не поклонился, а кивнул. Но хватило и этого. Взгляд Бату смягчился, губы раздвинулись в лёгкой улыбке. Он сказал ещё что-то Джи. Вроде спросил о чём-то. Та ответила. Монгол кивнул, добавил ещё несколько слов, легонько ударил плетью коня и лёгкой рысью поехал дальше. Свита последовала за ним. Джи вздохнула с видимым облегчением. Сказала Олегу:

– Слава богам, джихангир выразил своё благоволение. Поинтересовался твоим здоровьем и приказал мне позаботиться о тебе.

Олег хмыкнул, не зная, что сказать на это.

– А теперь в кибитку, – приказала богдийка. – Хватит свежего воздуха на первый раз.

Уходить с улицы не хотелось, но Олег рассудил, что лекарке виднее, и подчинился. Они уже подошли к лесенке, ведущей в кибитку, когда подскакал Глеб Владимирович. Дядюшка спрыгнул с седла, почти подбежал к остановившимся Олегу и Джи, спросил, переводя дыхание:

– Бату-хан, вижу, подъезжал. Что сказал?

– Всё хорошо, – ответила Джи. – Даже очень. Бату благоволит твоему племяннику.

– Уф! Слава богу, – Глеб Владимирович снял шапку и перекрестился.

Олег усмехнулся – не забыл, оказывается, дядюшка, как свершается крестное знамение в своих скитаниях среди язычников. И не спешил подъехать, пока шёл разговор с монгольским ханом, чтобы в случае чего вступиться за племянника. Видимо стоял где-то в стороне в отдалении, выжидал, чем кончится разговор. Осторожный. С другой стороны, не побоялся прикрыть его собой, когда на Олега пёр тот монгол, который расправлялся с пленными. Заботится о нём, опять же. Кибитку свою, вон, отдал. А иметь такую передвижную кибитку могут далеко не все начальные люди в монгольском войске, как сказала ему недавно Джи. Дядя выслужил такое право и отдал юрту раненому племяннику. Сам, как сказала всё та же богдийка, ночует в шатре. И как к нему теперь относиться? Этого Олег пока не решил.