Николай Баранов – Ярость. Зима 1237–38-го (страница 5)

– Запустил ты себя, княжич. По ней печалуешься?

– По ком? – разлепив сухие губы, спросил Ратислав.

– Сам знаешь, – взгляд мамки стал жалостливым. – И я знаю. А иным того знать не надо. Живым, по крайности… А мёртвым пусть останутся навьи дела. Печалиться – печалься, никуда от этого не денешься, но убиваться и убивать себя вот этим, – она кивнула на корчагу с медовухой, оставленную Первушей на столе, – не дело. Кто землю родную боронить от ворога будет? Я, что ль, с бабами?

– Да понял я уже это, мамка, понял, – вяло махнул рукой Ратьша. – Делай свои отвары. Выхожусь с похмелья чуток, а уж там будем думать, что сделать можно. И, кстати, откуда ты здесь взялась-то?

– Хоронимся мы тут неподалёку, верстах в двадцати, уж четвёртую седмицу. Сделала, как ты и велел: когда ясно стало, что не удержали вы ворога на засеках, собрали мы всё, что могли, да и двинулись по льду Прони до Оки, а там в Заочье ушли в самую дебрь. Вырыли землянки, обустроились. А на днях узнали, что вы здесь хоронитесь. И про тебя узнали, что живой. Вот я и собралась в гости. А ты тут… – Взгляд Меланьи опять стал укоризненным.

– Ну, полно, – Ратислав потёр гудящую с похмелья голову. – Всё уже – закончил с этим.

Потом два дня мамка отпаивала боярина травяными отварами и откармливала привезённой с собой снедью. Уже в день приезда Меланьи, как только почувствовал себя получше, Ратьша позвал к себе Прозора, который, видя, что боярин выпал из мира, взял на себя начало над вырвавшимися из Рязани людьми. Старый воин, пригнувшись, вошёл в землянку и, кажется, занял собой добрую половину свободного пространства. Поклонился, встал, ожидая, что скажет Ратислав.

– Что татары? – спросил Ратьша. – Посылал лазутчиков, пока я тут… – Он досадливо поморщился. – Сколько воёв у нас? Как люд обустроился?

– Люди устроились, – начал отвечать Прозор на последний вопрос. – Землянок нарыли. Дров хватает. Еда пока есть. Поболе тысячи двухсот человек в Спасе Рязанском собралось. Кроме тех, что с Рязани вырвались, ещё несколько сот прибежало с сёл и весей разорённых. Но эти с запасами явились. Многие со скотиной даже, так что, ежели желаешь, можно молока парного раздобыть.

Ратислав мотнул головой – терпеть парного молока с детства не мог. Поморщился – побаливала всё ещё голова с похмелья, несмотря на выпитый мамкин травяной взвар. Спросил ещё:

– Сколько воев уцелело, напомни.

– Тех, что с Рязани вырвались, осталось две сотни и три с половиной десятка. За седмицу прибилось ещё четыре десятка – кто откуда. Ещё десятка три горожан да селян можно наконь посадить. Так что около трёх сотен конных наберётся. Оружия на них хватит. Ещё сотни три пешцов набрать можно, но этих вооружать уже нечем, разве только косами, вилами, дрекольем.

– Эти пусть здесь сидят – какая-никакая защита, – махнул рукой Ратислав. – Так что татары? – повторил он вопрос.

– Разошлись по всему княжеству, как саранча, – опустив глаза, ответил Прозор. – Жгут города, веси, убивают, насилуют, грабят. Слышно, Пронск, Ижеславец, Белгород, Переяславль, Ужеск, Ольгов, Борисов-Глебов взяты и сожжены. Народ, те, кто успел, в лесах хоронятся. Татары глубоко в дебрь забираться опасаются, так что там выжить можно, коль припасы с собой прихватить успели.

– Откуда про всё это прознал?

– Так, конные разъезды посылаю во все стороны. Они люд спасшийся расспрашивают. Что-то сами видят. Возвращаются, докладывают.

– Татары им в том не мешают?

– Стерегутся, – пожал плечами Прозор. – Идти стараются не на виду, лесами.

– Неуж так ни разу не переведались с ворогами?

– Было пару раз. Раз наши не удержались, вступились за жителей деревеньки, которую татарва зорила. Тех не больно много было, а наши ударили нежданно. Побили иродов. Своих, правда, тоже двоих убитыми потеряли и троих ранеными. Вдругорядь наши не убереглись – приметили их татары, но всё же наши сумели уйти в дебрь. Лучным боем всё обошлось, пока гнались за ними. Двоих воёв сумели-таки достать, но легко. Об одном десятке беспокоюсь – вечор ещё должны были вернуться и нет их до сих пор. Может, конечно, просто припоздали, дай бог. Но могли и нарваться на татар. Коли так, то сил наших меньше на десяток.

– Ладно, – помолчав, сказал Ратислав. – Завтра-послезавтра, как смогу на коня сесть, попробуем всеми силами выйти. Раз татары на отряды разбились, можно будет их частями бить.

Но назавтра выступить не получилось – Ратьшу не пустила мамка. Смешно? Наверное, но Меланья встала на пороге землянки и сказала, что выйдет на улицу боярин, только переступив через её труп. Ратислав и сам чувствовал, что ещё не готов долго держаться в седле, а тем паче, биться в полную силу, потому мамка осталась жива. А на следующее утро к нему ворвался взъерошенный Прозор и крикнул с порога:

– Боярин! Татарове из Рязани ушли! И из окрестностей её то ж! Впусте от татарвы вокруг!

– Ушли? Куда? – Ратьша вскочил с лежанки, сел на её краю.

– Вверх по Оке. К Коломне, должно. Я послал два десятка за ними. Будут гонцов слать, сказывать, куда идут. А доложили об уходе ворогов вои из того десятка, которого я давеча хватился. Проследили они за основным войском татарским, что под Рязанью стояло, потому и задержались. Сказали, в хвосте войска обоз идёт. Не быстро.

– Обоз под охраной? – вскинулся Ратислав.

– Охраняют, – кивнул Прозор. – Тысячи три, а то и все пять. Добрые вои. Все конные. С нашими силами не возьмём. Пощиплем если только.

Ратьша ненадолго задумался. Решил.

– Выступаем прямо сейчас. Едем в стольный град. Посмотрим, что там сталось. А уж потом подумаем, что дальше делать.

И вот Ратислав в Рязани. Стольном граде. Вернее, в руинах города, ставших кладбищем для его обитателей и жителей окрестных селений, искавших спасения за его стенами. Ратьша приоткрыл сомкнутые веки. Они продолжали подниматься по Борисо-Глебской улице и как раз поравнялись с собором, по имени которого улица была названа. Напротив собора, через небольшую площадь, когда-то стоял епископский двор. Теперь от него осталась только часть забора, за которым была видна груда обгорелых брёвен. Самого Евфросия убили вместе с жёнами вятьших людей Рязани тогда в Спасском соборе, где они молились во спасение стольного града.

А Борисо-Глебскому храму досталось. Видно, защитники города попытались закрепиться в нём и дать отпор прорвавшемуся за стены врагу. Перед главным входом густо, в несколько слоёв навалены ободранные догола тела. Вроде по большей части мужские. Собор выгорел изнутри. Плитка розового мрамора, облицовывавшая его стены, частью обвалилась от жара, раскалённых изнутри стен, частью закоптилась от пылавших со всех сторон пожаров. Золотые купола прогорели и провалились внутрь. Как смогли татары поджечь изнутри храм? Греческий огонь?

Ратислав направил коня к главному входу. Сорванные створки дверей, тоже освобождённые от золочёной медной обивки, валялись справа и слева. Огонь их не тронул. Боярин остановил Буяна перед валом тел, спрыгнул с седла, кинул поводья остановившемуся рядом Первуше, перекрестившись, ступил на обледеневшие тела, миновал их, вошёл под своды собора. В нос ударил запах гари. Нет. Татары не использовали здесь дорогую горючую смесь. Оттеснив защитников на хоры и полати, они навалили в притвор и середину храма брёвен и досок и подожгли, желая, видно, выкурить упрямых русских. Но от огня занялись деревянные части храма, огонь поднялся к куполам, испепеляя всё и вся…

Невидящими глазами Ратьша смотрел на закопчённые дочерна стены, на которых когда-то красовались радующие душу, золотисто-голубые фрески. Потом пошёл в середину главного зала, глянул вверх в круглый барабан, лишённый купола, на виднеющееся там серое зимнее небо. Под ногами хрустнуло. Глянул на пол. Не прогоревшие головни? Нет. Оказывается, не прогоревшие чёрные кости. Ратьша вздрогнул. Сделал шаг назад. Опять хруст. Опять кости. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что чёрными костями, смешанными с головнями, усеян весь пол. Стараясь унять колотящееся где-то в горле сердце, Ратислав аккуратно, стараясь не наступать на останки, двинулся к выходу. Вот и дверь. Он вышел на улицу. Перебрался через вал голых тел. Встал рядом с раздувающим ноздри, дико косящимся на мертвецов Буяном. Насыщенный гарью и запахом мертвечины воздух, после страшного смрада внутри храма показался чистым, как в осеннем бору поздней осенью. Он вдохнул его полной грудью, обернулся, снял шлем с подшлемником, перекрестился на обезглавленный собор. Его люди спрыгнули с коней, обнажили головы, закрестились.

Ратьша забрался в седло и, продолжая держать шлем в левой руке, погнал Буяна дальше по Борисо-Глебской улице. Его догнал Прозор, тоже ехавший с обнажённой головой. Поравнялся. Ратислав глянул на воина-монаха, спросил, с трудом разжав стиснутые зубы:

– Своих татары, смотрю, убрали. Хоронили где?

– Лазутчики доносили: жгли они своих в поле противу Исадских ворот. Громадный костёр сложили. Слой поленьев – слой упокойников, слой поленьев – слой упокойников. И так с десяток слоёв. После по тому месту несколько раз конями проехали, чтобы, значит, пепел растащить по всему полю. Видно, боятся, что глумиться будем над могилами ихними. По себе судят, ироды…