Николай Баранов – Ярость. Зима 1237–38-го (страница 4)

– Что?! Что они творят?! – воскликнул Олег, сжав кулаки.

– Это? – отозвался Глеб Владимирович. – Это они рубят тех, кто уже не может работать. Обессилевших. Гнать их к следующему городу без толку – всё равно перемрут. Вот и рубят.

– А просто отпустить? – Олег смотрел, не отрывая глаз, как гибнут его соплеменники.

– Отпустить? – удивился бывший пронский князь. – Не таковы татары. Рабов они не отпускают.

Не в силах сдержаться, Олег сделал несколько шагов в сторону гибнувших рязанцев. На плечо ему легла тяжёлая рука дяди.

– Не надо этого делать, племяш. Думаешь, я с лёгким сердцем на всё это смотрю? Нет. И мне родичей жалко. Вот только против силы не попрёшь. Быстро сам с перерезанным горлом окажешься. Так что укрепи сердце и терпи.

– Терпеть?! – Олег рванулся, пытаясь освободиться от руки Глеба Владимировича. Но хватка дядюшки оказалась поистине железной.

– Не глупи, племяш. Ничем ты им не поможешь, – голос его посуровел.

Олег ещё раз дёрнулся, но почувствовал – бесполезно. Он настолько ослаб, что в силе сейчас ему с Глебом Владимировичем не тягаться. Тем временем в лощине что-то пошло не так. Части пленников удалось прорваться сквозь татар, огораживающих избиваемую толпу. Человек двадцать, видимо ещё сохранивших кое-какие силы, умноженные страхом смерти, бросились бежать как раз в сторону Олега и его дяди. За ними с весёлым гиканьем поскакало пяток всадников. Настигли бегущих они быстро. Сверкание сабель и невольники начали падать один за другим. Но для пяти преследующих татар их оказалось всё же многовато. Те просто не успевали достаточно быстро рубить бегущих.

И получилось так, что пятеро обречённых рязанцев почти добрались до дяди и племянника, наблюдающих за всем этим. Четверо мужчин и женщина. Женщине помогал бежать один из мужиков. До беглецов оставалась пара десятков саженей, когда их настигли преследователи. Трое мужиков сразу упали с разрубленными головами, орошая снег красным. Четвёртый, помогавший бежать женщине, толкнул её вперед, сам развернулся к ближнему, скачущему к ним татарину, пригнулся, прыгнул, пытаясь добраться до того, стащить с седла, но всадник дёрнул узду, и нападавший был сбит грудью коня. Татарин согнулся в седле и полоснул лежащего клинком поперёк груди. Выпрямился, огляделся. Впереди бежала одна женщина. Четверо его соплеменников разворачивали коней, оставив последнюю жертву на него. Татарин оскалился и направил коня вслед за женщиной, которая и не бежала уже, а плелась, едва переставляя ноги, запалённо дыша открытым ртом.

Между ней и Олегом с Глебом Владимировичем оставалось едва десяток саженей. Олег снова рванулся – помочь, заслонить собой несчастную. И опять не смог вырвать плеча из стиснувших его до боли пальцев дяди. А татарин не спешил, подъехал к беглянке слева, примерился, взмахнул саблей и, ухнув по-молодецки, развалил от правого плеча почти до пояса. Крутнул саблей, стряхивая кровь, сунул её в ножны, начал разворачивать лошадь. Всё это произошло буквально в пяти саженях перед Олегом и держащим его Глебом Владимировичем. Олег при виде всего этого страшно вскрикнул, рванулся и вырвался-таки из рук дядюшки. На ватных ногах подбежал к татарину, вцепился ему в бедро, стараясь стащить с седла, чтобы потом добраться до горла пальцами, зубами. Всадник даже не стал вытаскивать саблю из ножен. Просто ударил его в грудь ногой в стремени. Олег упал. Попытался вскочить вновь, но на него уже навалился дядя, крича что-то наезжающему на них конём татарину и показывая тому блестящую начищенной медью пластинку. Татарин недовольно скривился, развернул лошадь и поскакал к своим. Олег какое-то время ещё пытался вырваться из медвежьих объятий Глеба Владимировича. Потом голова его закружилась, в глазах потемнело, и он лишился сознания.

Глава 2

Тучи ворон то поднимались под белесо-серые жидкие облака, то опускались к земле и скрывались за почерневшими стенами Рязани. Их Ратьша со спутниками увидели издалека с одного из редких холмов Заочья. Кажется, именно тогда Ратислав впервые в жизни почувствовал своё сердце, ощутимо ёкнувшее в груди. До мёртвого города от холма они добирались ещё пару часов – наезженных дорог в этих местах никогда не было. Потом пересекли по льду Оку и въехали в Рязань через Южные ворота. Татары так и не сумели их разбить. Уже потом, когда грабили город, они изнутри распахнули створки, чтобы беспрепятственно выносить награбленное. Полусожжённый, покосившийся вражий таран, стоял сбоку от внешней воротной башни, видимо, сдвинутый степняками с дороги, чтобы не мешал.

Проехали внутреннюю воротную башню захаба, въехали в город. Здесь царила жуткая тишина, нарушаемая только вороньим граем. В ноздри ударил кисловатый запах пожарища, смешанный с запахом горелой плоти. Трупы стали попадаться ещё на въезде, полуголые или совсем голые, припорошенные снегом, изрядно сдобренным пеплом и сажей.

Въехав в город, свернули налево, оставляя справа громаду Успенского собора. Тот внешне почти не пострадал, только видно было: створки дверей главного входа сорваны и золочёная медь с них ободрана. Видно, подумали татарове, что настоящим золотом обиты двери.

Улица пошла на подъём. Бревенчатую вымостку пересекали снежные перемёты. Невысокие, не мешающие ходу коней. Проехали не застроенную часть города, пошли дворы. Вернее, их остатки. Видимо, вынеся из города всё ценное, татары подожгли то, что к тому времени ещё не сгорело. Но и в этом всё сжигающем пламени кое-что уцелело – некоторые дворы огонь каким-то чудом обошёл.

Здесь, в застроенной части, трупы стали попадаться ещё чаще. Обожравшиеся мертвечиной вороны при приближении всадников неохотно взлетали, тяжело взмахивая крыльями. Отбегали сытые, с отвисшими животами, собаки, виновато поджимая хвосты. Ратислав, чтобы не видеть всего этого, прикрыл глаза – умный Буян шёл сам, без понуканий. А Ратьша вспоминал события, прошедшие со времени их чудесного спасения из осаждённого города.

После смерти княжича Андрея он беспробудно пил. Пил, как никогда в своей жизни. Стоило ему чуть-чуть начать трезветь, как перед мысленным взором возникали лица Фёдора, Андрея, Великого князя и княгини, Могуты, других мёртвых ныне друзей и знакомцев. Но чаще всего виделось лицо Евпраксии, то весёлое, как в лучшие времена, то строгое, то в слезах… Нездешние глаза её смотрели в самую душу, губы шептали: почему, Ратьша, почему ты не спас меня, моё дитя, моего супруга, всех людей Рязани? И Ратьша опять пил. Пил, чтобы ушли эти лица. Ушли в Вечный Покой, который они заслужили своей страшной смертью. И чтобы дали покой ему – боярину Ратиславу, который делал всё, чтобы спасти их. Но не спас… Не смог… Не сумел…

Из запоя его вывела мамка. Мамка Меланья. Она появилась в стане беженцев в самом конце его недельной пьянки. Оказалось, что мамка вместе с жителями его усадьбы и сельца Крепи хоронилась неподалёку от Спаса Рязанского, так стали называть место, где укрылись рязанские беженцы. Откуда появилось такое название, бог весть. То ли потому что место это спасло столько народу, то ли по главной иконе Спасского собора, которую вынес один из слуг божьих, присоединившийся к ним в памятную ночь их прорыва из Рязани. Икона эта теперь стояла посереди стана, в наскоро срубленной часовенке.

Мамка появилась в землянке, в которой поселился Ратьша, ближе к полудню, как раз в то время, когда начинающий трезветь Ратислав собрался приложиться к корчаге с медовухой, добытой Первушей в расположенной неподалёку мерьской веси. Меланья решительно выхватила из трясущихся рук боярина тяжёлую корчагу, отдала её стоящему в углу землянки, растерянному от неожиданного вторжения Первуше, пристально глянула в мутные глаза Ратьши, спросила укоризненно:

– И не стыдно?

И Ратиславу, глядя в светлые глаза мамки, впрямь стало стыдно: чего это он раскис? Враг топчет родную землю, убивает, насилует, грабит ещё живых её обитателей, а он никак не может расстаться с мёртвыми.

– Заканчивай с этой отравой, – не попросила, приказала Меланья. – С сего дня пьёшь только воду, сбитень и взвары, которыми буду тебя отпаивать.

Мамка окинула его взглядом с ног до головы, процедила:

– А отощал-то… Не ел, поди, ничего целую седмицу. А ты куда смотрел? – это она уже грозно к Первуше.

Парень посмотрел на присмиревшего под взглядом мамки боярина, перевёл взгляд снова на Меланью, понял, кто теперь в доме хозяин, отозвался виновато:

– Так потчевал его всяким. Не ест. Закусит только чутка и опять пить. Пробовал уговаривать – без толку. Только тумаков заработал.

– Плохо потчевал, должно, – проворчала Меланья, уже не так грозно.

В двери землянки вошёл Годеня. Рука у него всё ещё висела на перевязи – не быстро заживала рана от татарской стрелы, полученная им при прорыве из города. Следом зашёл Воеслав. Его Ратьша, перед тем как удариться в пьянство, взял под свою руку меченошей. Оба они тоже заметно сробели при виде разбушевавшейся мамки боярина.

– А ну, тащите дрова, топите очаг! – начала распоряжаться Меланья. – У землянки вьючная лошадь. Снимайте вьюки, тащите сюда, воду кипятите.

Меченоши, не сказав ни слова против, метнулись исполнять распоряжения. Мамка же подсела на лежанку к Ратиславу, ощупала ему голову, безошибочно нашла чуткими пальцами место, куда ударило копыто коня, тогда, в свалке у рязанской стены. Оказывается, там всё ещё болело, если нажать. Руки Меланьи погладили больное место, и боль прошла, словно по волшебству. Ну, так – колдунья же… Потом руки скользнули на шею, грудь, нащупали оберег. Мамка одобрительно кивнула. Какое-то время посидели молча. Потом Меланья ещё раз окинула Ратьшу взглядом, вздохнув, сказала: