Николай Баранов – Ярость. Зима 1237–38-го (страница 3)

– Так ты ещё и колдунья? – не удержался от вопроса Олег.

– Совсем немного, – скромно потупилась Джи.

– А где же твоя сестра?

– Она осталась в главной ставке хана Бату в низовьях Итиля. Там живут семьи джихангира и его братьев. Их тоже кто-то должен лечить.

– Ты сказала, что у Бату есть старший брат, – задал следующий, заинтересовавший его вопрос Олег. – А почему главным стал не он?

– Бату – джихангир Западного похода, назначенный самим каганом, – пояснила Джи. – В этом походе ему подчиняются, кроме его родных братьев, ещё восемь царевичей Чингизидов. Один из них даже является старшим сыном и наследником нынешнего великого кагана Угедея. Имя его – Гуюк. Такой чести Бату удостоен за его военный талант, который он показал в войнах, в которых участвовал. Хотя советником и ближним помощником к нему приставлен лучший монгольский полководец Субэдэй-багатур. Что касается старшинства в улусе Джучи – родовом владении Джучидов, то старший брат Бату добровольно передал ему бразды правления улусом. Орду никогда не был властолюбивым. Да и большим умом он не блещет.

Последние слова Джи произнесла заговорщическим шёпотом, с лукавой улыбкой. Олег улыбнулся в ответ, мотая на ус сведения, излагаемые богдийкой: кто знает – может, и пригодится это в будущем. Война с монголами, судя по всему, будет долгой. Не на год пришли сюда враги – на годы, если не на десятилетия, как когда-то половцы.

В юрте было тепло, и Джи во время рассказа сбросила с себя полушубок и меховые штаны, оставшись в длиннополом запашном одеянии из золотистого шёлка, стянутом широким, шитым чем-то вроде бисера, поясом. Под полами одеяния были видны штаны голубой тоже шёлковой ткани свободного кроя. Стройная точёная шея, едва прикрытая невысоким воротом, нежное лицо с персиковым румянцем невольно приковывали взгляд. Олег отводил глаза, запрещая себе слишком уж откровенно пялиться на богдийку. Но постоянно ловил себя на том, что снова пялится. Ко всему от девушки исходил приятный запах. Травяной, горьковатый и ещё какой-то незнакомый, заставляющий раздуваться ноздри.

Видно, и впрямь выздоровел, внутренне усмехнулся Олег, раз на эту странную непривычного вида девицу кобелиную стойку делаю. Или всему виной то, что нет у него уж год постоянной женщины. Молодая жена Олега, с которой они прожили два года, умерла родами год с лишком назад. Не выжило и дитя. Год он честно держал траур. В последнее же время тискал теремных девок – молодая плоть требовала своего. Но девки – это девки. Безотказные, ждущие подачек за то, что угодили господину. Родичи уже начинали пару раз разговор о новой женитьбе. Сам Олег был, в общем, не против повторного брака, но найти хорошую невесту дело не простое и не быстрое. Так до самой войны с татарами её и не подобрали. А тут, вишь, вон какая птица! Красива непривычной красотой, держит себя, куда там княжнам, которых Олег видывал немало.

Переяславский князь в очередной раз отвёл глаза от ямки между ключицами богдийки, поймав слегка насмешливый взгляд своей собеседницы. Та примолкла, прекратив рассказ. Возникло неловкое молчание. Олег кашлянул, злясь на себя. Потом потребовал, уже раздражаясь на свою целительницу:

– Хочу свежим воздухом подышать. От него, чаю, и на поправку быстрее пойду. Позволишь?

На лицо Джи опять набежала тень.

– Не надо бы тебе сейчас выходить, – сказала она, помолчав. – Хуже может стать.

– Хуже мне будет в этой духоте и вони, – грубовато получилось, но злость на себя и окружающих рвалась наружу. Особым терпением и сдержанностью Олег никогда похвастаться не мог.

– Ну что ж, – вздохнула Джи. – Но пообещай держать себя в руках и не делать глупостей после того, что увидишь. Помни: вокруг кибитки воины, приставленные охранять тебя.

– Это я понимаю, – кивнул Олег, немного успокаиваясь. – А, что такого я там на улице увижу, от чего могу наделать глупостей?

Последняя фраза получилась путаной, и он не был уверен, что богдийка поняла его половецкий. Но она видно поняла. Пожала плечами.

– Сходи и посмотри, ты же этого хочешь, – от голоса её повеяло холодом, от которого Олегу захотелось поёжиться. Но, если уж там снаружи его ждёт что-то нехорошее, страшное, так уж лучше увидеть это поскорее – он всегда старался идти навстречу возможной опасности без раздумий и промедления.

– Тогда – пошёл, – встал он со своего ложа.

– Оденься, – голос Джи немного потеплел. В нём даже прозвучала забота. – На улице морозно.

Морозом воина не испугать. Но к чему добавлять к нынешним болячкам ещё и простуду? Олег облачился в свою тёплую одежду, так и лежащую рядом неряшливой кучей, двинулся к выходу из юрты. Встал перед ним, собираясь с духом. Потом решительно распахнул полог.

На улице уже рассвело, но солнце из-за макушек ближнего леса ещё не поднялось, только окрасило эти макушки розовым. Между юртой, из которой вышел Олег, и опушкой леса, из-за которого поднималось солнце, раскинулся громадный стан, каких он никогда не видывал. Юрты, шатры, палатки самого разного вида и цвета, уходящие уменьшающимися холмиками к лесу, дымы костров, поднимающиеся в небо. Люди. Кто-то из них занимался растопкой костров, кто-то подтаскивал дрова, другие набивали котлы чистым снегом и вешали их над огнём, в разных направлениях гарцевали конные. Над всем этим стоял гул от человеческих голосов, ржания коней, рёва быков.

Татарский стан. Понятно. Огромный. Это он должен был поразить и расстроить Олега? Плохо же думает о нём богдийка. Таким русского витязя не удивить и не напугать. Юрта, как уже было сказано, стояла на широкой повозке. Ко входу кто-то из обслуги прислонил коротенькую дощатую лесенку, по которой Олег спустился на истоптанный снег. Морозец жал, но после духоты юрты воздух показался вкусным и ядрёным, хоть и сдобренный дымом костров. Правда, голова после пары вздохов заметно закружилась. Но не сильно, терпимо. Позади послышался скрип ступенек. Переяславский князь оглянулся. По лесенке спускалась Джи. На плечи её был накинут соболий полушубок.

– Из-за этого, ты думала, я расстроюсь? – обвёл рукой Олег, раскинувшийся перед ними неохватный взглядом стан.

Джи покачала головой. Сказала негромко:

– Оглянись.

– Уже оглянулся, – усмехнулся Олег. – На тебя.

– Обойди юрту и взгляни на закат, – голос богдийки прозвучал совсем глухо.

– Что ж, – продолжая улыбаться, он повернул направо и сделал несколько шагов, обходя юрту кругом.

Перед ним открылась закатная сторона, скрытая до сих пор высоко стоящей на повозке, кибиткой. И у Олега захолонуло сердце. Перед ним раскинулся до боли знакомый город. Стольный город Рязанского княжества, знакомый с детства. В напольной стене города, казавшейся всегда такой неприступной, зияли проломы, воротные башни порушены и дымятся, а над самим городом поднимались под розовеющие облака клубы дыма от многочисленных пожаров.

В выломанных Ряжских воротах города мелкими мурашами сновали люди. Татары и русские вперемешку. Русские, ставшие теперь пленниками, под присмотром завоевателей тащили на себе мешки и узлы с добычей. Тащили добычу и татары. Конные и пешие. Из ворот тянулись тяжело гружённые повозки.

– Зерно, – голос над левым ухом заставил вздрогнуть. Олег повернул голову. Рядом с ним стоял Глеб Владимирович. – В повозках зерно, – пояснил тот. – Это добро татары вывозят в первую очередь. Хоть из городов, хоть из сёл или весей. Войску и коням кормиться надо. В обозе прокорм на такую ораву не увезёшь. После зерна тащат всякий овощ. Сами они репу-капусту-свёклу не больно-то едят. Больше для тех же лошадей. Сено то ж волокут. Скотину на мясо то ж в стан гонят.

Голос троюродного дяди заставил отступить оцепенение, охватившее Олега при виде страшной картины гибели родного города. Он потёр лицо ладонями, спросил глухим голосом:

– Когда пал город?

– Столичный город позавчера, средний вчера днём. А Кром сдали к вчерашнему вечеру. Вот с тех пор татарва и веселится.

– Смотрю, не больно ты радуешься победе своих новых друзей, дядюшка? – заметил Олег.

– Так свои всё же, племянничек, – погладил бороду бывший пронский князь. – Болит за них сердце-то.

– Я уж думал, забыл ты, кто свой, кто чужой за столько-то лет. Да и предавать смерти лютой своих тебе не привыкать. Не просто своих – родичей кровных.

Глеб Владимирович нахмурил кустистые брови, засопел гневно. Сказал:

– Дела то прошлые, племяш. Не стоит их поминать. Коль и был я в чём виноват, господь меня за то наказал – живу уж третий десяток лет безродный, надеясь на милость поганых.

– А чего же ты к врагам нашим теперь прислонился?

– Не знаешь ты, Олег, что это такое – тоска по земле родной. Чтобы вернуться сюда, я бы и дьяволу душу продал. Да и не слишком большую цену запросили с меня за то монголы – дороги им показываю, слабые места городов, советы даю, коль спрашивают.

– И чего же взамен они тебе посулили?

– А ни много ни мало, княжество Пронское. Буду там сам себе князем. Ну, монголам лёгкую дань давать – десятину. А за это они военной силой мне помогут, коль обиды от врагов терпеть буду.

От продолжения разговора их отвлекли крики, раздавшиеся справа из неглубокой лощины, не занятой шатрами и палатками, находящейся в паре сотен саженей. Оба обернулись в ту сторону. Там по дну лощины металась небольшая толпа русских пленников, одетых в рванину, с лицами чёрными от холода и голода. Выбраться наверх им не давали татары, вставшие по краям, колющие копьями тех, кто пытался карабкаться по склонам. А посреди толпы гарцевало полтора десятка всадников, рубивших пленников саблями направо и налево.