Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 99)

Обнимаю и крепко целую тебя, мой милый мальчик с рыжим хохолком.

Получил ли ты главы, посланные бандеролью? или только с оказией. Мы, конечно, без масла не остались, а Софья Александровна была только рада хоть пустяк, что-нибудь сделать для вас.

Живу я «торжественно и трудно»[1014], живу с интересом и работаю с интересом, только плохо, что много всего, не люблю торопиться. О твоем совете что-нибудь опубликовать из воспоминаний — задумался.

Привет всем вам. Всего душевно светлого.

Дорогой Гогус, только что получил твое письмо с описанием твоего юбилея. Туся мне писала о посылочке. Она чудесный человек, она и ее мать очень хорошо ко мне относятся, с большой заботой. Татьяна Борисовна очень любила Тусю. А Иван Михайлович называл ее шутя «мудрой». Адрес ее: Л-д. 5. Измайловский проспект д. 7 кв. 3, адрес Николая Николаевича[1015] — М-ва, Неглинная д. № 10 кв. 4.

Пишу мало. Устал. Но живу хорошо. Получил новые материалы: письма Натальи Александровны (жены Герцена), готовлю их для «Литературного Наследства»[1016]. Это последняя работа для «Литературного Наследства». У меня такое чувство, что я продолжаю работу, начатую с Татьяной Николаевной.

Читал еще раз публичную лекцию «Мертвые души», говорил о том, как трудился Гоголь не только над рукописью, но и над собой. Он дорожил заглавьем «Мертвые души», т. к. хотел в конце показать, как мертвые становятся живыми, но не смог. Когда говорил со слушателями, понял, что вне штампов до них ничего не доходит. Скажи им: «питание лошадей — сено и овес», не дойдет. Надо сказать привычное: «Лошади кушают овес и сено», тогда дойдет. Нужен рефлекс. Это уже не психология, а рефлексология. Скажи кондукторше «Пожалуйста, остановите троллейбус». Не поймет. Надо сказать «по требованию». Вот вчера делал доклад на юбилейном вечере 200-летия Московского университета[1017]. И имел успех, т. к. все поражены: «Не трафаретно, свои мысли!»

Отвечал мне профессор из Праги[1018].

Чудесно играла Юдина.

Обнимаю, милый. А Тане жму руку или целую руку, как лучше.

Мой дорогой Гогушка, моя вера в счастливую звезду мою как путешественника и на этот раз оправдалась. Мы как никогда благодарны судьбе за это путешествие, которое казалось мне авантюрой.

Чудесно было в Киеве. Мы приехали вечером и через час отправились на всенощную во Владимирский собор. И росписи, воскресившие византийские традиции, и превосходное пенье (помнишь сочельник в Софийском соборе!), и слышимый сквозь пенье колокольный звон — все это произвело на нас (меня, Софью Александровну и Таню[1019]) глубокое впечатление. Потом София. Новые расчистки открыли в куполе четыре превосходных мозаики архангелов и две евхаристии (одна Софийского собора, другая из Михайловского) мозаики, последняя построена по принципу «чены» Леонардо[1020]. Прогулка наша по Киеву под руководством энтузиаста Косарика[1021], закончившаяся у Андреевского собора, откуда, по словам Косарики, Гоголь любовался Днепром и у него создался гимн реке «Чуден Днепр». Поездка по реке до впадения в нее Десны. Посещение моего учителя Селихановича и академика Белицкого[1022], который читал мне свои две новеллы на античные темы. И ко всему милая, любящая Маруся и вся ее семья, так тепло приютившие нас. Маруся мне рассказывала о папе. Так прошло 8 дней. Таня, восхищенная всем, вернулась в Москву, а я с Софьей Александровной поехали в Львов. Пришлось взять билеты в мягком; нам так повезло — мы были одни и чувствовали себя такими счастливыми, окрыленными верой, что и в дальнейшем будет так же хорошо. Во Львове нам очень помог милый Павло Миколаевич[1023]. Площадь рынка с 4^ех сторон окружена домами XVI–XVIII вв. с наружными рельефами, чудесный дворик внутри дома Яна Собеского — похожий на итальянские киостро из галерей в 4 этажа, повитых плющем[1024]. Успенский собор с компанилой (колокольней) как в Италии, с лоджиями и с «каплицей» (часовня) с тремя куполами[1025], древняя армянская церковь XIV в.[1026], храм иезуитов — словно перенесенный из Рима[1027], и древняя русская церковь Св. Николая (XIII в.)[1028]. Здесь конгломерат культур и имен — польских и русских, немецких, румынских и мадьярских, даже греческих! Мы посетили и Музей, где работает П. Н.[1029] (уже после посещения Закарпатья), и он обогатил наши впечатления от гуцулов. И Стрийский парк[1030], где мы прятались под мощными деревьями с темно-красными листьями, т. к. разразилась страшная гроза, и любовались лебедями в пруду. По завету Padre поднялись на Замковую гору и всматривались в Львов с высоты птичьего полета[1031].

Остановиться нам пришлось в дорогой гостинице (40 руб. в сутки!), и я стыдясь признаюсь, что радовался трехдневному комфорту. Даже своя ванная была, в которой не мылись Арилины! Меня затащил к себе проф. Коншин (мой коллега по Ин-ту истории искусств)[1032]. В номер пришел проф. Чичерин[1033] и рассказал много нужного о Закарпатье. Затащил меня к себе и П. Н. К сожалению, Софья Александровна, стесняясь новых знакомых, не провела со мной у него приятного вечера. С сожалением и мечтой увидеть его на возвратном пути мы покинули Львов. Софья Александровна достала билеты для маршрутного такси (всего на 8 руб. дороже поезда). Нас ехало 2^ое да шофер с женой. Погода была великолепная — ясная и не жаркая. Мы любовались очаровательными деревянными церквами в украинском стиле, хатами с высокими, очень покатыми крышами, раздольем полей, цыганскими таборами и, наконец, лесистыми Карпатами, 2 раза взбираясь на перевалы. Пили воду из целебного буркута[1034] и дышали полной грудью, отдаваясь «духу путешественности» (термин padre).

К 4^ем прибыли в Ужгород — культурный центр Закарпатья. Приветливый город на реке Уже, в долине, окаймленной горами. Сады, всюду розы и белые лилии. Наши окна выходили на пешеходный мост, и эти звуки шагов, не прерываемые шумами авто или трамваем, — напоминали мне уличный шум Венеции. Мы осмотрели суровый замок с гербом трех дроздов — герб владельцев Другетов — итальянцев[1035]. В замке — краеведческий музей[1036]. Научный сотрудник — бестужевка — ученица Ивана Михайловича[1037]. На Уже — церковь в древнерусском стиле с иконостасом из хороших копий известных русских икон, в том числе Рублева. Построена она в 30^х годах нашего века. Я назвал ее храм «Тоска по родине»[1038]. Были мы и в храме кальвинистов[1039]. Все сурово — и интерьёр, и проповедь, и хор. Это храм мадьяр-гугенотов. Ездили мы и за город, шли потом пешком к селу Горяне[1040]. На холме у руин крепость, храм начала XIII века с абсидой с узорами и с фресками внутри[1041]. Вечер: кругом колышутся поля, поют жаворонки, кричат перепела и подобно флейтам перекликаются иволги. Цепи гор синеют. А я во власти вечно-живых воспоминаний, т. к. душа ощутила свободу. А вечером, накануне отъезда мы поднялись на гору над Ужгородом. Как чешуя ужа, в закате блестит река Ужа. Сверкает колокол русского храма — темный замок еще мрачнее, чем днем. На горе — стадо козочек и козлят. Носятся с лаем псы. Три пастушки играют в мяч. Это непохоже на пастораль Ватто, но это не лишает его прелести. Снова синие горы — это уже в 3–5 км Чешские горы. Я здесь не вспоминал, я был свободен от себя и от своего. Это минуты абсолютного созерцания. От них молодеет душа. В Мукачеве также замок[1042]. Город на реке Латорице. Отсюда можно было прорваться в Карпаты. Замок стоял на страже, на горе — одиноко стоящей. Сохранились рвы, валы, бастионы. Мария-Тереза превратила его в тюрьму. Здесь семиградский властелин принимал послов Богдана Хмельницкого[1043], стремившегося обеспечить тыл для удара на Львов; в начале XVIII века сюда прибыли послы Петра Великого[1044]. Царь послал пушки и все необходимое для успеха народного восстания Ракоцци. В 1849 восставший народ освободил заключенных и было посажено дерево Свободы — липа. Она и теперь на одном из бастионов. Венгерский поэт Патефи описал этот замок[1045]. Из Мукачева неутомимая Софья Александровна съездила в горы, где чудесные буковые леса и дубовые. В один из вечеров мы посетили женский монастырь Св. Анны. Монахини возделывают виноград и изготовляют чудесное вино, которое поступает в продажу. Но нас угостили другим, особым — это золотистый нектар! Даже Софья Александровна выпила ½ стакана (я — только 1½). Старые, потемнелые портреты, тишина, колокольные звоны. С монахом-библиотекарем побеседовал об итальянских художниках Джотто, о Ф. Анжелико, о Франциске, о Достоевском. Он знал мою книгу «Петербург Достоевского»[1046]. Монахини занимаются также пряжей. Одна из них — с картины Нестерова «Великий постриг». По разным причинам экскурсии сюда больше не допускаются. Г. Хуст. Над ним царит гора с руинами замка[1047]. Мы поднимались на гору, я долгим и легким путем, Софья Александровна более коротким и более крутым. Хуст — имя венгерского графа. Татары взяли замок. Хуст бежал. Он потерял детей — мальчика и девочку. Прошли годы. Татары были отброшены на восток. Хуст вернулся, он нашел дочь, но сына найти не мог. К его ужасу, дочь увлеклась красивым юношей, ненавистным татарином. Хуст его убил. Дочь поднялась на скалу и бросилась в пропасть. Когда перед похоронами обмывали юношу, на его теле обнаружили знаки рода Хустов. Это был сын графа. В ужасе Хуст покончил с собой. Легенда замка в духе трагедии Софокла. Итак, я поднимался один по густому лесу. Вспоминал Тика: Waldeinsamkeit[1048]. Надвигалась гроза. Из леса показалась девушка в сером с растрепанными волосами, согнутая от тяжелой вязанки хвороста, — словно тоже из романтичной новеллы. Засверкали молнии, зашумел дождь. Между деревьями, уже совсем близко, показались руины замка. Отчего руины действуют на меня сильнее, чем сохранившиеся замки Ужгорода и Мукачева? Думаю, оттого, что руины еще сильнее говорят о беге времен и о том, что есть и уходящее, но и вечно пребывающее. Все переезды из города в город были чрезвычайно интересны, но самый интересный был из Хуста в Рахов[1049]. После Ужгорода мы решили останавливаться на базах туристов. Напрасно мы боялись грязи и шума. Турбазы здесь хороши. Благодаря тому что мы ехали не из Ясеней в Ужгород, а в обратном направлении, — нас перевозили в автобусах пустых, ехавших за новой группой туристов. Я чувствовал себя Пиквиком; автобус в моем ощущении превращался в дилижанс, а рожок — в романтический Постхорн[1050]. Шоферы подсаживали встречных местных жителей, и нам было интересно знакомиться с ними. Проезжали мы мимо мадьярских поселков с хорошими домиками и садиками, и тут всюду розы. Русинские (западные украинцы) избы, часто курные; у каждой на крыше крест. Масса вотивных крестов с изображением распятого. Ехали вдоль румынской границы так близко, что наш автобус дважды задел пограничный плетень. Мы видели пограничников румын, румынский город Сигет[1051]. По нашу сторону — шахты добычи соли и разработки мрамора. Дорога пошла вверх по ущелью Тиссы, бурливой и быстрой. С гор неслись водопады. Рахов — центр гуцулов. Одна гуцулка реализовала мою детскую мечту: она подарила мне две «писанки» — пасхальные яйца, изумительно окрашенные особым способом. Ее звали Мария, и я вспомнил «Возмездие» Блока: