Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 100)
В Воскресенье пришли в православный храм гуцулы в своих красочных вековых костюмах. Здесь это зрелище — не театр, не эстрада, не киносъемка. Здесь жизнь. Хора нет. Все молящиеся — хор. Священник возглашает «Горе имеем сердца» — и все молящиеся «Имамы ко Господу». Так служат все. Последний наш пункт Ясиня — у слияния двух Тисс — Белой и Черной в одну[1053]. Здесь на горе деревянная церковь с такой же колокольней (XV век)[1054]. На зов колокола в день Ивана Купала сюда поднимались гуцулы. Особенно поразил меня один старик 88 лет — призрак средних веков. Униатство ликвидировано, но не забыто. Меня поразил разговор гуцулов по поводу filioque[1055]. Принимали меня в Закарпатье всюду очень хорошо (ведь я московский писатель!).
«Весь вздрогнул он, когда уже показались близко перед ним Карпатские горы и высокий Криван, покрывший свое темя, будто шапкой, серою тучей»[1056]. Гоголь. «Страшная месть».
Ясени окружены вершинами Карпат — здесь Говерна и Близнецы с белыми пятнами снегов[1057].
Прощайте, Карпаты!
Мы мечтали во Львове провести еще 2–3 дня. Но нас напугали при компостировании билетов, что до Москвы трудно достать плацкарты, и мы взяли, что подтвердилось, и, еще раз обойдя любимые места Львова, направились в Москву. Милый Павло Миколаевич[1058] проводил нас и даже нес вещи. Спасибо ему и тебе за него. Надеюсь видеть его скоро у себя в Москве.
После своего последнего возвращенья из Москвы Татьяна Борисовна писала мне, что в Москве ей было так хорошо, празднично, а вернувшись домой, она погрузилась в море страданья. Так было и с нами. В один день умерли и Н. А. Гейнике[1059], и В. Д. Бонч-Бруевич. Вчера хоронили последнего, а накануне Николая Александровича, а еще перед тем на гражданской панихиде говорил речь.
Твое большое письмо получил. Спасибо. Но после своего отчета о поездке уже устал отвечать на все затронутое тобою. Как будто что-то прояснилось в твоем общении с детьми, ты только не удивляйся, что им не под силу удовлетворить тебя. Ведь воздух у них не тот, которым ты дышал в школе. Удастся ли тебе перевести их в школу без обязательного украинского языка? Очень обрадовали слова, что у тебя все так хорошо с твоей Таней. Только бы здоровье ее окрепло. Пожми ей крепко за меня руку. Ну а по поводу печатания моего «Былого»[1060] — не время! Этот «Карфаген» мне не по силам преодолеть. Хочу изменить свою жизнь и быть бережным к своим силам. Завтра пойду к доктору.
Милый, помни, что ты мне очень много даешь. Иван Михайлович, Татьяна Борисовна и вот ты умели так жить и моей жизнью.
Привет твоим мальчикам.
P. S. Я имел неосторожность прочесть это письмо Софье Александровне. И она очень просит тебя прислать его обратно. Я перепишу его и верну. А задерживать посылку тебе не хочу, т. к. ты ждешь мое письмо. Удача этой поездки внушила нам смелость, и мы будущей осенью будем стараться поехать в октябре в Армению. Тогда на возвратном пути я опять надеюсь заглянуть к вам. Вот какой я все еще мечтатель!
Путешествие на двоих обошлось в 2700 рублей.
Дорогие мои друзья!
Прочел ваши письма и долго сидел в задумчивости. Так тронул меня ваш отклик на мои воспоминания, на мое «Былое и думы». Пошлю вам главу о профессорах, в том числе об Иване Михайловиче. Но 3го экземпляра других недостающих глав найти не мог. 1ые два уже переплетены. Сережа Лозинский обещал их перепечатать[1061] (т. е. весь 2ой том по экземпляру покойной Татьяны Борисовны). Тогда пришлю все остальное. Но о печатанье еще ничего сказать не могу. Нужно поговорить с Фединым[1062] и Паустовским. Герцен писал по поводу «Былого и дум»: «Пришло время с ней (книгой) расстаться». Я этого еще не чувствую. Может быть, это время придет!
Так вот, под впечатлением Ваших писем я думал, что вы мне нужнее, чем я вам. Помните, в «Фаусте»: «Песнь моя прозвучит неведомой толпе. Ее сочувствие сжимает мне сердце тоской, и если кто еще может порадоваться моей песне — по миру блуждает рассеянный»[1063]. А вот вы радуетесь моей «песне» — близкие и далекие (отчего вы не в Москве.) И это мне большая поддержка. Не думайте, что у меня мало откликов, и хороших, от тех, кому я читал; но только ты, Гогушка, представляешь всю мою жизнь, ты любил тех, кто умел жить со мной в одном мире и кто покинул и «мой мир», и мир всех живущих, но остался жить в моей душе. Спасибо вам.
С интересом я читал о вашем друге[1064], Гогус мне подробно писал о ней. Жаль, что не был в те дни в Харькове. Мечту побывать у вас через год я лелею.
Ты, Гогус, пишешь о растущем скептицизме мальчиков. Умеешь ли ты отличить тот скептицизм, который является болезнью переходного возраста, который называют негативным, от более глубокого и прочного скептицизма. К сожалению, этот второй скептицизм часто теперь встречается у молодежи и не переходного возраста.
Мы ждем приезд Мишеньки. Какой-то он теперь — ведь детство кончается, а мне грустно. Боюсь, что та редкая близость, которая соединяла нас, пойдет на убыль. Завтра Софья Александровна собирается в Дарьино. Я отработал (накопил) себе выходные дни. И хочу прожить у ней, м. б., с внуком четыре дня (выходной, 2 отработанных и один научный). Отдыхать полностью не придется. Мне вернули для доделки работу о Наталье Александровне (жене Герцена), в которую я так много вложил своего. Постараюсь после правки (ее будут еще раз перепечатывать) прислать вам. Основное пока (после 2ой редакции) осталось. Но все же! Я писал, как Герцен работал над образом своей Natalie. Прежде чем описать ее реальными чертами, он, не называя ее, — дважды писал о ней как о видении (как и Данте). Это вычеркнуто. Но все же редакторы мне сказали много дельного. Хорошо, когда редактор умнее автора! Расхожусь я с ними курьезно. Они считают, что Наталья Александровна до конца осталась религиозной, а у меня, к сожалению, нет данных. Мое несогласие они объясняют как мою научную честность, как желание возвеличить Наталью Александровну тем, что «освободилась» от религии. Sapienti sat.
На днях читал публичную лекцию «Литературная Москва 40‐х г. г.». На возвратном пути зашел к Григорию Михайловичу — но мне сказали, что оба они на даче. Смотрели с Софьей Александровной в кино приезд Неру[1065]. Издали видел его на Красной площади. Какое богатое выраженьем одухотворенное лицо. Его нельзя не полюбить. Всего, всего светлого, бодрящего.
Привет милым мальчикам.
Дорогой мой Гогус,
Ты прав, и мое молчание было дурным знаком: мне опять было хуже, но сейчас все наладилось. Вчера меня Софья Александровна водила в поликлинику научных работников на консилиум. Три врача судили-рядили, что со мной делать ввиду «неустойчивости» моего здоровья. Вопрос снова стал о стационаре. После освидетельствования меня удалили, и я должен был ждать приговора. Совещались долго и решили: продлить бюллетень еще на декаду, а потом не в стационар, а в санаторий. На это я согласен. Значит, со мной ничего плохого нет. Хотят только закрепить успехи, сделать «устойчивым» мое здоровье. Мне, конечно, пора на работу. Юбилей Достоевского приближается[1067]. За мной «Подросток», «Дневник писателя», «Братья Карамазовы». Крутицкие казармы уже делает другой товарищ. Итак, душа моя — «приют несовершенных дел»[1068]. Однако сегодня по радио передавали, что из русских писателей в мировом масштабе будут праздновать Достоевского. О своих хлопотах я тебе писал. Однако почему-то ни в «Правде», ни в «Литературной газете» об этом ни слова сегодня.
Досадно, что я упустил возможность заключить договор на «Москву Герцена».
Софья Александровна немножко устала, но все же молодцом. Мне грустно, что ты запомнил ее в таком нервно-напряженном состоянии, в каком она была, когда ты в последний раз был у нас.
Как твоя Таня? Ей не пришлось, значит, отдохнуть! А мальчики? Закрепил ли Павлуша свои достижения, или его учеба так же неустойчива, как мое здоровье? Беда! Ведь санатория от легкомыслия нет! А как Алеша? Очень огорчил меня отзыв Павла Ник.[1069], судя по твоему письму. Теперь объясню причины ухудшения здоровья.
Я узнал, что Из-во Академии наук больше не хочет «Литературному Наследству» разрешать такие толстые тома и наш том подвергается сильному сокращению на 16 листов. И я взволновался, что из моих работ в первую очередь вычеркнут все то, что я с таким трудом отстоял. Ты ведь знаешь значение для меня этой работы о жене Герцена. Взволновало меня и известие, что Ирина опять родила и родился мертвый мальчик[1070], а муж ее лишился места. Теперь тебе понятно, что я не мог не взволноваться.
Привет твоей семье.
Был бы здоров — заехал бы к вам: меня вызывали в Орел на Тургеневскую конференцию[1071]. Увы!
Вчера был один из редакторов «Литературного Наследства», уверял, что моя работа не очень пострадает.
Дорогой Гогус, пишу тебе в канун Николина дня, вспоминая который мысль уходит в далекое прошлое детства или нашего домика в Царском Селе.
Получил твое письмо об диктанте Алеши, а ты хорошо знаешь теперешние правила? Почему-то Евгения Савельевна не ответила мне на последнее письмо. Передо мной опять кипа писем. Кстати, Ядвиге Адольфовне Вейнерт исполнилось 70 лет! Вот я должен всем ответить. А времени теперь мало. Несмотря на все привилегии, в Музее работа напряженная. Я опять устаю и вчера заявил, что 3 дня я в Музей не приду. Но и дома приходится работать.