Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 102)

Но к делу. Получил весть о Танюше новую и снимки с нее и с моей Таточки. Чудесная девочка, хорошо говорит по-русски. Ходит в школу и больше всего любит сказки Андерсена. Она похожа и на мать, и на бабушку, т. е. Татьяну Николаевну. Расскажи о Татьяне Николаевне своей Тане. И вот осуществилась моя 15^ти-летняя мечта, я мог написать ей большое письмо. С выдержкой из дневника ее матери. Тогда, в 1913 году, она еще не могла примириться с мыслью о смерти, хотя уже понимала, что и смерть часть единого. Bene venias soror mea mors[1090]. «Ну а я не доросла. Дорастут дети. Дети, дорогие мои дети. Мой дневник для вас. Не ему, не Коле я его отдаю. У него перед глазами наша жизнь более полная, чем ее слабое отражение в дневнике. Вы будете его судьями, не своей матери, а судьями нового поколения над старым. Что говорит доктор — у меня мало сил. Их хватит, хватит. Я безумно счастлива, я вдохновенно счастлива». Далее я цитировал: «Я не умру прежде, чем они дозреют. Все недоразвившееся во мне, подавленное, несовершившееся — все исполнится в них. В них я разовьюсь до себя…». И из другого места. «Я на них надеюсь, на детей, на них так ясна печать истинности и полноты нашего союза. И с ней они не погибнут». Эти последние мысли тебе знакомы, это из писем жены Герцена, но это так созвучно Татьяне Николаевне!

Я сообщил Танюше, что завещал спасенные в Москве от пожара в Детском Селе тетради дневника передать в Публичную Библиотеку Ленинграда, куда уже передал том моих воспоминаний. Затем я писал о Светике и привел выдержку из его последнего письма к нам, полного бодрости и заботы о нашем душевном состоянии. В письмо авио-заказное вложу фотографии Светика, мои, Софьи Александровны и Мишеньки. Ну вот на сегодня satis[1091]. О кооперативе напишу следующий раз, успокаивая тебя и оправдывая себя.

Привет Татьяне Спиридоновне и Павлуше.

Тетя Аня жива[1092].

Дорогой мой Гогус! Очень радуюсь, что у тебя побывала Лёля. Она зашла ко мне, но неудачно. У меня был вечер старых друзей. Была Таня Навашина, Саша Попов, Танечка Руденко, это все знакомые и друзья Татьяны Николаевны[1093]. Лёля посидела недолго и ушла, обещав зайти на следующий день, если состояние здоровья Невежиной, у которой Лёля остановилась, позволит ей зайти[1094]. Всё же Лёля успела сказать, что ты и вся твоя семья произвели на нее очень хорошее впечатление.

На днях я получил письмо от Евгении Савельевны. Она пишет, что также собирается побывать у Вас. Как я рад за тебя.

Был у Григория Михайловича. Он попенял, что я писал о злоупотреблении им спиртными напитками (шутливо). Грустно, что он все слабеет. У него нет энергии ни писать тебе, ни позвонить просто по телефону Николая Николаевича, от которого я узнал, что у него есть основание надеяться, что его примут в Институт истории Академии наук. На днях Президент ее Несмеянов[1095] на докладе в активе академиков сказал, что гуманитарные науки у нас в упадке, что наших ученых надо перевоспитать, что они привыкли танцевать вокруг цитат, а науку двигать разучились.

На днях был в опере, «Франческа да Римини» Рахманинова, впечатление очень сильное[1096]. Похожа на реквием (местами). От Танюши все еще нет ответа. Привет всем твоим.

Дорогой мой Гогус!

Наконец-то письмо от тебя! Спасибо Алеше. Что же Павлуша испортил себе лето? Но это полбеды. Мальчик он умный, а вперед не смотрит. Пора понять, что он уже в том возрасте, когда закладывают фундамент не только лета, а всей жизни. Пишу спешно. Еду в Музей — сдавать комиссии «Французская революция XVIII века». У нас выставка фондов: книг, графики, рукописей — французских. А вечером — в Ленинград. Пушкинская сессия[1097]. А писать нужно о многом. Я получил чудесный ответ от Танюши и письмецо от ее Таточки. Даже плакал (от умиления).

Я тебе писал, что в СШСА появилась книга о «Медном всаднике», в которой лестные отзывы обо мне[1098]. В Лондонском издании «The Slavonic Review» — большая статья о «Душе Петербурга» и «Петербурге Достоевского»[1099]. Об этих же книгах отзыв в Парижских «Современных записках»[1100]. В Москву приезжал крупнейший писатель Италии А. Моравиа[1101]. Я ему сказал после его доклада несколько фраз по-итальянски, в результате чего меня пригласили в кабинет директора для беседы с ним. Для его характеристики приведу его ответ на вопрос, что он хочет от будущего. Его ответ — чтобы «человеческое общество не походило на муравейник». После Москвы он съездил в Ленинград и от иностранной Комиссии[1102] потребовал, чтобы ему «во что бы то ни стало» у букинистов достали «Петербург Достоевского» и «Душу Петербурга». Достать не смогли. Обратились ко мне, и Министерство культуры разрешило отдать дублетный экземпляр Музея Достоевского. Позавчера Моравиа приехал к нам в Музей Достоевского и сказал, что не находит слов, чтобы высказать мне благодарность, что с моей книгой обошел Л-д и что я ему открыл новый творческий метод Достоевского. Я отдал ему и рабочий экземпляр «Души Петербурга» и написал: «Ламор ке мове соль е алтре стелле» — L’amor che move il sole e l’altre stele, а под этим: «Душа человеческая стоит целого созвездия» (Достоевский). Моравиа задал мне трудный вопрос «Почему такие книги не переиздаются». Директор Музея Достоевского нашелся. «Они будут скоро переизданы». Ложь во спасение.

Очень интересна была встреча с профессором Римского университета Ло Гатто[1103]. Он сказал мне, что увидеть меня в Москве было его мечтой, что среди любимых книг его библиотеки: «Душа Петербурга» и «Быль и миф». Как это все могло произойти?![1104]

Итак: «На мой закат печальный блеснула…. (слава) улыбкою прощальной»[1105]. На случай, что письмо мое будет читать тебе Алеша — цитату из Данте написал русскими буквами.

Теперь о нашем здоровье.

Мне лучше. Давление последний раз было 180–95. Софья Александровна у меня молодцом. Очень тронули меня слова Танюши. «Как я благодарна Софье Александровне за тебя и как я люблю ее». В ближайшее время она ждет тетю Аню.

Ты ничего не написал мне о Татьяне Спиридоновне. Как она себя чувствует?

Привет Вашему квартету.

P. S. Моравиа сказал, что «Петербург Достоевского» он везет в Рим, чтобы его перевели на итальянский язык и издали.

Дорогой мой Гогус! За то время, что прошло после последнего письма, я побывал в Ленинграде. И встреча с моим городом и с друзьями, и посещение могил моих (Татьяны Николаевны и детей), Лозинских, Ольги Антоновны[1106], и наконец нашел с Тусей могилу Ивана Михайловича![1107] и, наконец, Пушкинская конференция — все это оставило хороший след в душе. Теперь мы на берегу «волнообъятом» у «неумолчно шумящего моря».

В доме писателя нет никого знакомого, и я рад отдохнуть от людей со своей Соней.

От тебя давно нет вестей.

Привет от нас.

Софья Александровна неутомимо странствует, а меня, слабого, не берет.

Мой дорогой Гогушка!

По возвращении из Дубулты (получил ли открытку оттуда?) я нашел 2 письма от тебя: одно написанное тобою, другое рукой Е. С. Бахтиной. Как хорошо, что у вас побывала и Лёля, и Евгения Савельевна! И той, и другой очень понравились и твоя Таня, и дети. Накопилось так много писать.

Сегодня о поездке в Ленинград. Останавливался я у Лозинских. Меня очень тянуло в эти комнаты, где было столько пережито только хорошего, и, конечно, больно сжималось сердце. Тех, кого я так любил, уже здесь нет. Те же вещи, те же картины, бродит тот же кот. А их нет. Один одинокий сын Сережа.

С Тусей поехал на их могилы. Купили много цветов и сажали их. Т. е. я сидел, а рылась в земле милая, верная Туся. Мы пошли на другое кладбище — рядом, а по дороге посидели у могилы Ольги Антоновны. В конторе узнали адрес уже забытой могилы padre, которую два раза навещал с Татьяной Борисовной. Съездил и на Смоленское к своим могилам и тоже посадил цветы. Грустно, что моя могила будет далеко.

Анастасия Яковлевна Дегтяренко (Ася) устроила у себя вечер для меня. Из Гатчины приехала М. А. Иваненко. Была Маргарита Сергеевна Казенова[1108], Ядвига Адольфовна и Туся. Много, много вспоминали, и так хорошо вспоминалось. А муж хозяйки А. И. Андреев (историк-профессор) — мой товарищ по университету поднес мне подписной лист и 1^ый том роскошного издания «История Ленинграда» («ввиду» моих «заслуг перед этим городом»)[1109].

Затем Сережа Лозинский предоставил мне свой ЗИМ, и я съездил в Детское Село с Наташей Лозинской, Ядвигой Адольфовной, Тусей и Еленой Николаевной Ивановой[1110]. В одиночестве постоял у дома, где угасла Татьяна Николаевна. Я писал, что это только пепелище. Потом церковь нашего венчания, лицей. Парк с лебедем, с Камероновой галереей, Девушкой с кувшином, с Собственным садиком, где на ступенях музыкального зала Гваренги я с Татьяной Николаевной в уединении любили читать, а Светик и Танюша бегали вокруг дома «Бабы яги». Я в эти минуты был один. Пел соловей. Нет, не «равнодушная природа» «красою вечною сияет»! В городе сидел час перед Медным Всадником, и мне казалось, что он в своем огненном порыве оторвется от скалы и утонет, как Пегас в лазури. А отблески ночной зари в Неве (после заседаний)! Петербург как «мир, прекрасен, как всегда»[1111]. Бродил по Эрмитажу, встречался так тепло со старыми друзьями и учениками (вот только Алисы не было!). Очень хорошо постоял перед Фра Анджелико[1112] (помнишь?). Был в Публичной библиотеке, в рукописном. Получил подтверждение, что примут весь мой архив. Повидался с Лёлей.