Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 104)
Софья Александровна все готовится к переезду. Ремонтирует мебель (начала еще летом) и вычеркивает в табель-календаре дни, оставшиеся до апреля. Как узник в тюрьме, и я теперь подпеваю: «Ехать! Ехать!» Очень тяжело в нашей квартире. Скандалы действуют на меня удручающе. И мне, и Софье Александровне теперь самое главное, самое нужное — покой. Будем жить еще скромнее, но только бы тишина и независимость. Тогда, может быть, при помощи индийской травки розерпии я смогу продлить свою жизнь[1129]. Я не могу, как Евгения Савельевна, относиться к смерти благосклонно, т. к. мне не на кого оставить Соню. Это самая тяжелая для меня мысль. А она бодра, верит в мое спасение на новой квартире. Договорилась и с Борисом Делоне, что я перееду к нему на время переезда и устройства квартиры. Несмотря на тягостные мысли, настроение общее бодрое, т. к. я прожил хорошую жизнь. Сегодня день рожденья Татьяны Николаевны. Завтра именины Софьи Александровны.
Привет всем вам.
От Танюши еще одно чудесное письмо.
Дорогой мой Гогус,
Сегодня был у дедушки Гриши. Здоровье без перемен. Он очень восхищен тобой, твоей душевной крепостью. Его жена уже на пенсии, и оба они будут получать вдвоем около 1300 — этого хватит для скромной жизни на двоих. 8го меня провожали в Музее. Пригласили в Президиум (праздничный), прочли приказ с благодарностью (в переплете с изображением Музея). Потом альбом — Н. П. (т. е. я) в Государственном Литературном музее: мои выставки, лекции, доклады, заметки, словом, моя жизнь в Музее во всех проявлениях. Потом изумительно оформленный снимок Медного всадника. Памятник на фоне несущихся клубящихся туч. На скале — темная тень. Так и получилось «над самой бездной Россию поднял на дыбы»[1130]. А под ним — просторы Невы. Очень хорошая сепия![1131]
Много было сказано сердечного, и все было так искренно.
Даже секретарь партийной организации сказал неподобающее. «У Вас особый талант уметь любить всех, и вот Вас все любят». Комплимент сомнительный, но сказан без иронии. Да еще коробку шоколадных конфет (gula гуля, гуля!). К сожалению, я не мог от волнения говорить. Меня и обнимали, и целовали (конечно, девицы!), и просили автографы. Кто-то съязвил: «Прямо Жерар Филипп!»
Теперь собираюсь ехать в санаторий, но, к сожалению, лишь с половины января. Огорчили и тем, что, оказалось, платить 550 рублей все же придется. Сказали, что даровая путевка, и ошиблись!
А мне очень хотелось в связи с переломом моей жизни побыть одному, побродить по лесу, писать мемуары. Меня очень порадовало, что ты написал о последней части. Но ты оценил или нет известие об ожидании ребенка и надвигающуюся грозу мировой войны и картину Джорджоне: женщину, кормящую грудью ребенка, и молния в туче.
У Паустовского[1132] буду на днях. Я так благодарен Лизе[1133], что она устроила наше свидание. Еще бы хоть вечерок вдвоем повспоминать былое.
Когда Софья Александровна прочла ваши письма — сказала: «Обязательно выпиши Г. А. к нам в Аэропорт»[1134]. Всего доброго.
Дорогой мой Гогушка! Рукопись уже давно получил. Но у Паустовского не был: он болеет, говорят, припадок астмы. Сережа Лозинский просит кое-что уточнить в воспоминаниях (название глав) и обещает перепечатать, и я смогу сдать в Публичную библиотеку уже все. Печатаю также отдельные статьи: «Медный всадник» и другие. Все готовлю для сдачи в Публичную библиотеку. Собираюсь весной к юбилею П<етербур>га — Ленинграда.
Здоровье улучшается.
В санаторий, видимо, в январе. После отъезда Мишеньки. Очень жду. От Танюши вестей нет.
Получил работу в «Литературном Наследстве».
1) Рецензию на публикацию писем жены Герцена к Герцену.
2) Подбор иллюстраций к IV тому «Герцен — Огарев» из Пражской коллекции. Это значит, работа над рукописью и работа в Библиотеках, в Музеях — старые альбомы, собрание гравюр и т. д.
Много вижу людей приятных и интересных. С Музеем связь пока не порвана. Я консультант Пушкинской выставки. Слушаю лекции чудесного Бонди. Отношение ко мне остается внимательным и благосклонным. Вчера с Софьей Александровной был на вечере Кочаряна[1135]. Одиссея. Читал мастерски, но… очень подчеркивал чувственные места. Вообще это не классический стиль Гомера, а стиль барокко.
Скажи Татьяне Спиридоновне, что ее письмо о здоровье не снимает моего вопроса. Нужно же ей поговорить обо всех своих состояниях с врачом, которому она может довериться.
Ты и мальчики пишут мне о Тургеневе. Я очень рад, что Вы его читаете. «Дым» я люблю меньше других романов. Если можно достать в Харькове «Классики русской литературы», Детгиз, 1953, 2ое изд., прочтите мою статью о Тургеневе[1136]. Я там пишу о нем как о сатирике, ведь в «Дыме» и прогрессисты и консерваторы — все это сатира. Больше всего я люблю «Дворянское гнездо», «Вешние воды» и Чертопханова[1137].
Был у дедушки Гриши, но я его не видел: у него сидел врач. Нового ничего. Был и у Николая Николаевича. Тот наслаждался свободой от службы и семьей.
Привет вашему квартету.
Всего доброго.
Дорогой мой Гогушка!
Хоть и медленно, но силы возвращаются. Вчера врач нашел значительный прогресс и разрешил, если с путевкой не обманут, ехать в Малеевку в начале марта. Дай-то Бог! Чувствую себя и бодрее: получил большое письмо от Танюши и 2 снимка — она с Таточкой в саду и Таточка одна, обе цветные. Замечательные краски, никогда не видал таких снимков. Танюша пишет, как она устроила тетю Аню, выделила ей отдельную комнату. Наконец-то! Это впервые за всю ее долгую жизнь. Уютно обставила ее. Тетя Аня помогает ей в хозяйстве и много читает Таточке, помогает ей усовершенствовать русский язык. Вот о себе и своем, а теперь о тебе и твоих, хотя твое тоже в известной степени и мое.
Ты все жалуешься на сыновей. Прав ли ты в их оценке и в своих реакциях на их проступки? Бахтина писала мне, что ты слишком строг. Помни, что оба они в переходном возрасте, когда подростки — юноши очень обидчивы. Главное — щади их самолюбие. Помни себя и свою маму. Как ты раздражался, бывал нетерпим! Я понимаю и твою тревогу за их будущее, понимаю и боль, когда видишь их недостатки. Но верь моему чутью, оба они в своей основе хорошие подростки.
Обнимаю тебя.
Дорогой мой Гогушка. Я обеспокоен отсутствием отклика на мои письма Харьковскому квартету. В чем дело? Я уже в Малеевке. Опасения, что я не транспортабелен, — вздорны. Даже давление не поднялось. Это был Женский день. Меня пригласили на вечер наших санитарок и пр. Я даже сказал речь (очень короткую). Лечение — пока безделье. Лежать на веранде упакованным как ребенок. Немного гулять.
В комнате я один. Тишина и безмолвие. Но мне скучно. Самое трудное выдержать диету: уж очень много соблазнов.
Пишите. Привет Тане, Павлуше, Алеше.
Carpe diem, quam minimum credula postero[1138].
Пусть, дорогой мой Гогус, этот эпиграф не смутит тебя. Ведь я всегда порицал эту «мудрость» Горация. Пишу тебе я этим чувством дня — благостного дня, дарованного мне судьбой. Воздух насыщен ароматом сирени и яблок. Вишня в своем белом подвенечном наряде. Сочная, свежая трава. Ожившие дубы. Чуть алеет запад. Слышно: Ку! Ку! Затихло. На смену трели соловьев.
Это значит, что Софья Александровна вчера вырвала меня из Москвы и в нанятой машине переправила в Дарьино. Вот мне и захотелось жить дарованные мне дни и не думать о будущем. Я еще не имею твоего отклика на мое последнее тревожное письмо. Тревогу забили доктора из‐за растущей моей слабости. Потребовали различные анализы и осмотры. Очень тяжело мне теперь волочиться в клинику. И вот анализы дали вполне удовлетворительные результаты. Лечение новокаином я отложил до возвращения в Москву. То, что встретило меня здесь, — лучше всех лекарств.
После Малеевки в Москве у меня была трудная полоса. Подготовка к переезду на новую квартиру. Наша еще не готова, но Софья Александровна была в аналогичных квартирах и в восторге от всего.
Переедем недели через 3–4. Но уже через 2 недели Софье Александровне надлежит на всякий случай съездить в Москву, т. к. точно ничего не говорят. А мы можем прозевать свой ордер. А т. к. к квартирам протянуто много рук, и сильных рук, то нужно глядеть в оба. Дома в эти дни — обивщики мебели, покупатели, столяры. Оценщики книг. С этим беда. Книги либо очень упали в цене, кроме романов, либо вовсе не покупают. Пришлось выбросить около 50 книг. От всей этой суеты я очень уставал, и Софья Александровна изнервничала. Но carpe diem. Жду ответа на свои вопросы в прошлом письме.
Обнимаю тебя, мой друг.
Привет всей семье.
Тебе очень кланяется Гуля[1139].
Дорогой мой Гогушка!
Твое последнее письмо обеспокоило меня: тебе тяжело, и ты не пишешь о причинах. Спокойно разберись в них sine ira et studio[1140]. Раз я не могу тебе помочь, постарайся помочь себе сам. Как дела мальчиков? Меня очень тревожит Мишенька. От него давно нет писем. Наш переезд откладывается на июль. Я очень рад: значит, Софья Александровна сможет здесь, в Дарьино, набраться сил. Она у меня молодец и своей бодростью рассеивает все мои тревожные думы о грядущем. На днях съездила в город и привезла мне к празднику Вознесенья большое письмо от Танюши с чудесными фотографиями. Как жаль, что ты их не увидишь. Как она очаровательна! Софья Александровна просит передать тебе, что она сохраняет в силе свое приглашение тебе.