Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 103)

Теперь о юбилее Пушкинского дома. Член-кор. Академии наук Лихачев[1113] смутил меня тем, что в числе ученых, заслуживающих внимания, связанных с Пушкинским домом, назвал меня[1114]. Итак, с суконным в калашный ряд. Сама же сессия не была очень интересна. Кроме докладов Б. В. Томашевского[1115], который сумел со свойственным ему остроумием зло осмеять конъюнктуристов Благого, Пиксанова и, наконец, воздать должное «либералу» Анненкову[1116]. Хорош, как всегда, доклад М. П. Алексеева, об переводчиках Пушкина[1117]. И, наконец, доклад на русском языке того итальянского профессора Ло Гатто, который в Музее Достоевского говорил мне, что мечтал со мной познакомиться, т. к. он очень любит мои книги. В день рождения Пушкина и М. П. Алексеева у него на дому был банкет. На особом столе лежали труды Ло Гатто о русской литературе, русском театре, русской истории. Тут же лежала книжка Маршака с надписью «итальянской девочке Кристине Ло Гатто, от русской девочки Тани Алексеевой». На банкете (стол был уставлен заграничными винами и ликерами, я выпил только две рюмки легкого белого французского вина) Ло Гатто предложил тост за Алексеева. «Я знал Михаила Палыча по его замечательным трудам и очень ценил. Но теперь я познакомился с ним на его родине и полюбил его еще больше, как человека. Пью за здоровье Михаила Палыча — человека».

Мне Ло Гатто сказал, что он поговорит с Моравиа и поможет найти издателя «Петербурга Достоевского». На банкете произошел эпизод, очень смутивший меня. Проф. Степанов[1118] поднял бокал за благородного, чистой души, редкого человека и ученого — поэта в науке за… Анциферова. И вот боги научного Олимпа, начиная с акад. В. В. Виноградова[1119], по очереди стали обращаться ко мне, напоминая мне свои первые встречи со мной. Почему Степанову вздумалось так сконфузить меня? Я решил выйти из положения и обратить все в шутку. Я напомнил, как Герцена в Венеции назвали великим философом, писателем, поэтом, а он, боясь, что его назовут еще и великим скульптором, живописцем, бежал. И вот мне подали машину, и я уехал к Лозинским. В день юбилея Алексеева[1120] (60 лет) я произнес речь, т. к. адрес был очень бледен и шаблонен. Я приветствовал его за то, что он не боялся писать о влиянии на Пушкина классиков мировой литературы, т. к. величие Пушкина в том, что он расцвел на почве не только родной, русской, но и на почве мировой культуры. После этих слов мою речь прервали аплодисментами. Кончил же я напоминанием о нашем старом знакомстве в Татьянин день 1913 года (это были именины Татьяны Николаевны). Из Ленинграда меня провожала Ася и Лёва Верховские-Сазоновы[1121], 3^е Вейнертов, Наташа Банк (племянница Алисы)… Ленинград остается родным городом.

Об отдыхе напишу следующий раз. Я хорошо отдыхал у моря. Встретил хороших, близких по духу людей. Очень подружился с писателем Бьянки[1122]. Читали ли твои мальчики его труды о природе? Софья Александровна меня никуда не пускала. Сама же много выезжала и много ходила. Была в чудесном настроении. Я же продолжал свои воспоминания. 1929–1931 гг. Писал и о тебе (о нашей беседе за мытьем посуды и т. д.).

Мишенька хорошо сдал экзамены. Ждем его в Дарьино в августе. Я хочу взять еще месяц без сохранения содержания.

На твои настойчивые советы отвечаю. Поговорю о возможности что-нибудь напечатать с Фединым. Он теперь во главе Московской секции писателей (главы из «Воспоминаний», главы из диссертации, «Медного всадника»).

Твое последнее письмо я не все разобрал. Но то, что я разобрал, глубоко тронуло меня, милый, милый, старый Гогус. Спасибо. Ну, а Татьяна Спириридоновна все ли разберет в моем письме? Мои руки и ноги теперь мне плохо служат.

Всего светлого.

P. S. Если издадут в Риме мою книгу, я ничего не получу. «Герцен» мой переведен и издан в Югославии.

Дорогой Гогушка!

От тебя нет отклика на мое длинное письмо — отчет о летних месяцах (Ленинград, Дубулты). Я был бы в большой тревоге, если бы «дедушка» Гриша не успокоил меня, показав твое письмо от 21 июля. После завтра я и Софья Александровна едем в свое Дарьино.

Я получил на службе право месяц работать дома, не посещая Музей. Завтра еду к гомеопату. Хочу сделать еще попытку без помощи Мефистофеля вернуть себе молодость. Он (т. е. доктор) обещает смягчить мой склероз. Все мои немощи от склероза. За этот месяц я должен написать свою работу о «рассказе неизвестного человека» Чехова[1123]. Осенью возьму месяц без сохранения содержания для лечения в санатории (литфонд обещал мне даровую путевку, вернее, предложил). Если и это не поможет, уйду на покой. Благо и Софья Александровна получит пенсию. Ее племянница Таня вернулась из путешествия по восточной Германии, а Лёля Ротберг (жена Гейнике) из Норвегии, обе в восторге. Я получил из Иностранной Комиссии уведомление, что Моравиа не забыл меня, уделил большое место моим книгам в своей статье, напечатанной в журнале «Экспрессо»[1124]. Получил также свою книжку «Херцен», напечатанную в Белграде[1125].

Три раза был у Григория Михайловича. Я рад, что он серьезно лечится. И вообще принялся, как я, за себя. Привет вашему квартету.

Милый, дорогой мой Гогус!

В Дарьино мне привезли сразу несколько писем, и среди них от тебя и от Евгении Савельевны. Вот выдержка: «Татьяну Спиридоновну я сразу полюбила, мальчики мне оба понравились, сами по себе очень хорошие, с большим запасом нежности, глубоких и добрых чувств». Во как! и далее: «Хорошо, что у них есть такая чуткая, внимательная мать». О тебе она пишет с большой симпатией. Но я не могу догадаться, о чем же вы много спорили. Какой редкий она человек. От болезни она уже оправилась. «Все прошло. Осталась слабость. Видно, судьба еще немножко пожить. Пусть так. Не протестую, хотя к смерти отношусь спокойно и, сказала бы, доброжелательно. Что же это: „bene veniat soror mea Mors“?»

Часто думаю о тебе и грызу себя, что не могу тебе помогать. Очень связал меня кооператив — новая квартира. Софья Александровна уже ремонтировала нашу мебель, переобила ее и спит и видит нашу тихую, спокойную, уединенную жизнь. Мне и самому жалко проститься со старой квартирой и кое с кем из соседей, с Арбатом и арбатскими переулками наших вечерних прогулок. Когда переедем, опишу тебе в точности новую квартиру.

Относительно музея пока еще не решил. И хочется свободы, и жаль бросать работу, а особенно коллектив. Много хороших, особенно из молодежи. Я тебе писал, что по возвращении из Дарьино пойду к Федину и Паустовскому говорить о возможности печатания и переиздания моих трудов. Кроме того, надо посоветоваться касательно пенсии, т. к. писатели будут распределены по категориям. Ина славен солнцу, ина луне, и звезды розенствуют во славе[1126]. Я не солнце, и не луна, и не звезда 1^ой величины, но не хотелось бы мне оказаться каким-нибудь Алкором в созвездии Медведицы, едва различимым простым глазом[1127].

Журнал «Иностранная литература» заказал мне статью «Герцен и Гарибальди»[1128]. Работал я в Дарьине с утра до 2 часов, работал с увлечением. Вижу, еще могу писать научные статьи, и приободрился, вообще чувствую себя крепче и бодрее.

Софья Александровна готовит, стирает и много гуляет, читает, очень довольна жизнью здесь и с ужасом думает о возвращении в квартиру.

Не могу скрыть от тебя, что меня волнует и здоровье Татьяны Спиридоновны, и успехи мальчиков. Хорошо, что «надоело плохо учиться». А что думает о будущем Павлуша? Ведь спорт не может же быть его профессией. Умоляю тебя, не мучь их моими мемуарами, а то они невзлюбят меня.

Перерывы непростительны. Ты же можешь и сам написать на открытке несколько слов. Я тебе, помнится, писал, что Иван Михайлович, Татьяна Борисовна и ты объединены у меня одним признаком. Никто из моих близких, из моих друзей не жил так и моей жизнью, не дорожил так не только мною, но и моим. Их уже нет, ты остался. Спасибо тебе за твою любовь. Она очень много для меня значит.

Привет Татьяне Спиридоновне и мальчикам.

Марок нет. Достал склеенную. Приклеил вареньем. Вдруг упадет!

Новую квартиру я тебе опишу с развеской фото, картин, расположением мебели и т. д. В квартире балкон.

Дорогой мой Гогушка!

Все думаю, думаю даже ночами, писать ли тебе с полной откровенностью о своем здоровье. Софья Александровна будет очень недовольна мной. Но я все же решил написать, хотя и знаю, что огорчу тебя. Почему же я пишу? Слишком ты близок мне, и я не могу замкнуться в отношении тебя. Что же оттягивать! Здоровье мое неуклонно тает. Я все слабею. Очень ослабли ноги, и плохо то, что левая нога значительно хуже правой. Я могу ходить, только опираясь на палку. Устану, чувствую, колени подгибаются. Читать вслух уже не могу — начинаю задыхаться. Так что мою работу о Чехове будут читать вместо меня другие. Во время еды у меня делаются спазмы в горле, и я начинаю кашлять. Когда невропатолог просил меня коснуться носа левой рукой, я сразу не смог, в отличие от правой. Все это результат расстройства сосудистой системы мозга. И это не все, тяготят меня и другие явления, что-то с почками и особенно с предстательной железой. Я называю ее предательская железа. Ну хватит!

Итак, еду в санаторий, вероятно в любимую Малеевку, и на службу не вернусь. Доволен? К сожалению, Григорий Михайлович еще слабее меня. Был у него 3^ий раз. На этот раз он не спал. А то из‐за наркотиков он часто спит днем. Он мне сказал и утешительное. Все последние анализы показали улучшение, но боли не прекращаются.