Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 105)

Ох, если бы это удалось!

А я честно пишу: может быть, да, может быть, нет. Да, если будут какие-нибудь приработки. Ведь мы уже платим за квартиру с июня 200 р. и за московскую квартиру продолжаем платить. И каждый год еще вносить за пай 2000 с лишним. Ох, если бы удалась затея Томашевских с переизданием «Петербурга Достоевского»! Я тебе писал, что получил благодарность за эту книгу от профессора Говардского университета[1141]. Через иностранную секцию Союза писателей.

Будем надеяться.

Перечитываю «Неопалимую Купину» и «Грядущий день» «Жана Кристофа»[1142].

Все вспоминается, как Иван Михайлович читал нам выдержки из своих переводов этого романа. И я слышу его интонации и вижу жесты. А роль Грации в жизни Жана Кристофа напоминает в чем-то роль Татьяны Борисовны. Так что чтение этой книги — свидание с ними. А после них ты — мой друг, в котором я живу. Ведь правда. От всей, всей души желаю всего светлого. Хочу твою рыжую головку погладить, приласкать. Привет от нас всем вам, харьковчанам.

Здесь, в Дарьине, я себя чувствую лучше, чем в Малеевке.

Мой дорогой Гогус!

Два месяца тому назад я мог написать тебе capre diem, но отстранять так долго думы о завтрашнем дне — невозможно. От тебя давно нет вестей. Это не упрек, а лишь вздох. Это письмо не порадует тебя. Как теперь я читаю, как работаю? Раньше, до пареза[1143] я читал, все накапливал для «postera»[1144], делал выписки, составлял картотеку… А теперь? Все одна мысль: для какого будущего? Что брать в дорогу? Чем заполнить чемодан?

И читаю уже не для обогащения знаний, а либо 1) для интереса на данный момент, 2) для воспоминания. И вот я делаю то, что избегал всю жизнь. Живу изо дня в день. Я еще не «убиваю время». Я не тягощусь однообразием жизни здесь. Каждый день что-либо приносит. Но движет ли меня это что-то?

Меня очень радуют письма моих сослуживцев. Вижу, что оставил след. Мне неловко привести многожеланные цитаты вроде «Ваша всей душой, Ваша». Другая: «кусочек бумаги, чтоб хоть через него поговорить с Вами и больше почувствовать Ваше присутствие, дорогой, бесконечно любимый Н. П. Всегда Ваша М.»

Довольно и этих. Таких много.

В прошлом письме я сообщил тебе, что получил письмо от Танюши и множество фотографий. Она еще милее стала. Вот теперь в чем мое счастье! А от Мишеньки все нет вестей!

Пишу теперь сюжеты для рассказов, которые никогда не будут написаны. Один из них. И. М. Гревс и Тургенев. Посещение с Иваном Михайловичем его дома в Орле, Спасского Лутовинова и рассказ Ивана Михайловича о вечере Тургенева, когда и как он читал «Дворянское гнездо». С нами была и Татьяна Борисовна. Написан конспект воспоминаний об нашей экскурсионной работе в городе и в окрестностях.

Завтра Софья Александровна едет в Москву за ордером на квартиру. К счастью, из Хабаровки возвращается Саша Бакулин и поможет ей с переездом. Все же это salto mortale![1145] И только моя вера в счастливую звезду не остановила Софью Александровну от этого шага.

На днях получил повестку — приглашение на свой доклад. Юбилейный вечер в нашем Музее по случаю 100^летия со дня выхода № 1 «Колокола». 150^ти-летие со дня рождения Гарибальди. Я не мог поехать в Москву, тем более читать. Читали мою работу другие. Очень, очень грустно.

Я — как и ты, птица с перебитым крылом. Много думаю, и есть о чем. Ведь так! Жду вестей о тебе, о здоровье твоей Тани и мальчиках. Как проводят лето? Что читают? Как радуют вас?

Привет всему квартету.

P. S. Получил письмо от Евгении Савельевны о ее решении изменить свою жизнь.

Дорогой мой Гогушка!

Надеюсь, ты уже получил мое письмо? Как здоровье Тани? Вылечилась ли ее болезнь? Думаю, что это переутомление. Физическое и моральное. Немало поволновалась она с учебой мальчиков! Самый ей сердечный привет!

Я упрекаю себя за последнее письмо. Как смею я роптать на свою болезнь, и кому? тебе?!

Я ведь вижу, почки и печень у меня еще в порядке.

Переезд откладывается дней на 10. К этому времени успеет вернуться Саша. Несмотря на все тревоги, я все же очень мечтаю о своем угле.

Ведь после Детского Села у меня не было своей собственной квартиры. Мечтаю разложить книги, разобраться в своем архиве, посидеть у своего стола. Его только еще надо купить.

Ты, вероятно, всему этому сочувствуешь. Софья Александровна очень бодра и энергична.

Всего светлого.

Дорогой мой Гогус!

Помню, одно письмо из Казани начиналось: «Сижу за старым письменным столом». А я пишу сижу за новым большим письменным столом в новой квартире; чудесная, у самой станции метро. 3 минуты ходьбы быстрой, масса зелени, лают собаки, кричат петухи.

Словно начинаю новую жизнь. Всё разбирали книги. Очень устали оба, Софья Александровна главным образом. Пока кончаю. Жду вестей о здоровье Тани.

Привет харьковчанам.

Мой дорогой Гогушка! Ждал твоего отклика на мою открытку о переезде на новую квартиру. Все обошлось благополучно. Отсутствие письма от тебя волнует, как твоя Таня?

Все приходившие к нам в восторге. Говорят, что мы попали в рай. Входишь в квартиру — напротив стеклянная дверь в комнату Софьи Александровны, сквозь которую видишь другую стеклянную дверь — выход на балкон. Налево дверь в мой кабинет — большая комната в 18 кв. м. Направо — ванная — вся белая, с зеркалом и всякими добавлениями. Кухня тоже белая, с финским оборудованием из шкафов, полок, замечательной мойки и т. д. А Софья Александровна только что купила белый буфет, и теперь надо его продать, а такой он милый! Из окон и, конечно, из балкона — прекрасный вид: много зелени, на горизонте лес Петровско-Разумовского. Постоянно видны полеты белых голубей (результат фестиваля)[1146]. Вечером, когда зажигаются постепенно огни, панорама особенно хороша. Над головой много неба. Воздух чист. Мы как бы «на даче». Лают цепные дворняжки, кричат петухи… Когда я с Соней руководил расстановкой мебели, раскладкой книг — все это погружало меня в мое уже далекое прошлое, когда у меня была семья, дом… вспоминалась и Б. Спасская в Петербурге[1147]. Помню, когда я показал нашу квартиру Ивану Михайловичу, он положил руки мне на плечи и сказал: «Как я рад. Вы хорошо заложили свою жизнь!» Но я здесь обречен на уединенную жизнь. Театр, выставки… все это теперь связано с поездками, для меня, как показал опыт, утомительными. Надо внутренно перестроиться. Может быть, новая квартира сколько-нибудь продлит мою жизнь. Всем этим я обязан своей Соне. Это она настояла на вступлении в кооператив, и Татьяне Борисовне, которая внесла часть пая. А дальше? Я верю в свою счастливую звезду.

Весь переезд организовала Соня. Она же купила все необходимое, что было нелегко. В ней пробудилась большая энергия, которую создает целеустремленность. Она настаивает на твоем вызове к нам. Я вопросов не задаю, ты сам знаешь, что меня интересует. Привет вашему квартету. Сообщи, читают ли тебе твои мальчики и почему они не ответили на мое письмо.

Дорогой мой Гогушка. Твое письмо получил. Как же теперь твоя Таня? Стала ли, вернее, смогла ли стать благоразумнее? А как с поступлением на место (лаборант (так ли?)) Павлуши? А как с Алешей? Как справляетесь без Марии Александровны (так ли?) Ты пишешь, что потерял надежду на то, что сыновья смогут тебе читать. Вот что я понять не могу!

Мне было опять плохо. Ставили пиявки. Дважды делали кардиограмму. Но сердце благополучно.

Как-то проснулся, хотел читать. Но что-то с глазами. А я слышал, что от гипертонии внезапно или постепенно слепнут (бывает!). Я не мог читать и представил так ясно твое положение. Софья Александровна, сейчас очень занятая (мы теперь отказались от домработницы), много мне читала. И мне думалось о Павлуше и Алеше, стало очень обидно за тебя.

У меня горе. Скоропостижно умер Борис Викторович Томашевский[1148]. Это был мой деятельный друг. Это настоящий рыцарь науки. Без страха и упрека.

Получил чудесное письмо от Танюши. Очень длинное, 8 страниц, и в нем сказалась-таки русская девушка! Она пишет о своем путешествии куда-то на юг. О том, что север ей милее, не пальмы, а березы милые, чистые, родные, о русской зиме, о снеге. Вспоминал страницу из моей книги «Пригороды Ленинграда», где я описывал зиму в Детском Селе. Пишет она и о путешествии в какой-то курорт, где такой контраст между богатством и бедностью. Я вижу, что ей ведом «социальный стыд». Много пишет и о Таточке, которая прекрасно говорит по-русски. Я в своих письмах называю ее своей мечтой, и Танюша теперь тоже называет, когда пишет о дочке, называет ее «твоя мечта». Я был так счастлив читать это чудесное письмо. Когда кончил, по радио передавали арию Надира (из «Искателей жемчугов»). Ты помнишь, в воспоминаниях о поездке с моей Таней на Виллу Адриана я писал, как мы, взволнованные всем пережитым, встретили мальчика, бродячего музыканта, и он пел нам эту арию.

А над нами итальянское небо — сапфировое, словно влажные и прозрачные звезды, лучистые, с длинными ресницами. Это были одни из лучших минут нашего путешествия. И я, вспоминая свою Таню, постоянно вспоминаю и этот мотив. И вот он в такую минуту зазвучал. И кончается эта ария словами «Прощай, мечта». Словно отклик из того мира. И чувство счастья стало почти мучительно!

Ты помнишь Гулю? Она внезапно пришла к нам в годовщину нашей свадьбы с букетом цветов. Она не знала, что это наш праздник, и пришла поздравить с новосельем.