Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 101)

В твоем прошлом письме ты писал о «холодном сквозняке, который тянет из мирового пространства». Имеешь ли ты в виду угасание женевского духа (что я очень тяжело переживаю, но все же верю, что он уцелеет)[1072]. Или нашу науку о галактиках, превратившую нашу землю в столь ничтожную пылинку! А тут еще учение о строении атома, повторяющее строение нашей Солнечной системы[1073]: итак, бесконечность вширь и вглубь. Есть отчего кружиться голове. Помнишь у Тургенева: «Неужели во всех этих недостигаемых безднах и глубинах все чуждо нам»[1074]. Но я нашел точку опоры! Это лик любимый — он несоизмерим с этими бесконечностями, они ничто перед ним, потому что они безличны. Лик единственная безусловная реальность. Для меня он теперь символизируется в вечности ликом Владимирской Божьей Матери.

Гений Достоевского подходил к этим проблемам. В «Братьях Карамазовых» он писал и об искусственном спутнике земли. Он писал также: «А может быть, все то созвездие есть всего только какая-нибудь химическая формула», и далее, там же: «Душа человека стоит иной раз целого созвездия»[1075]. Эти последние слова я хотел поместить в центре стены, посвященной «Братьям Карамазовым», не дали! Я дал здесь только пунктир своим мыслям. Сможешь ли ты додумать их до конца? На днях вышлю свою работу, начатую с Татьяной Николаевной, о жене Герцена. Рад, что вам понравился «Старик» Хемингуея[1076]. Привет всей семье.

Дорогие харьковчане, с Новым годом! Будьте здоровы, бодры и полны любви и интереса к жизни. Вчера отправил вам заказную бандероль с рукописью о жене Герцена: она из двух частей. 1^ая до редактирования — общий очерк. 2^ая — там редактирование, начиная от конспекта ее автобиографии. Очень прошу вас не задержать рукопись и вернуть ее по возможности скорее. Вчера был у врача и, хотя я очень устаю, в Музее, т. к., несмотря на льготы, работа сейчас очень напряженная. Конечно, после статьи Ермилова о «Братьях Карамазовых» мою работу весьма обломали[1077]. Давление у меня не повысилось, а снизилось с 200 до 170. Ура. Это подарок к Новому году мой Софье Александровне.

Ну, крепко жму 4 ваших руки.

Дорогой Гогус! Меня огорчило, что ты недооценил Наталию Александровну и нашел разрыв в моей оценке ее и в оценках близких ей людей с публикуемыми мной документами. Ты не вжился в драму, пережитую ею в 1848 году[1078]. Тебе, человеку, пережившему «испепеляющие годы», непонятна та сила экзальтации, которую пережили муж и жена Герцен в 48 году, и ты не веришь искренности ее слов, в которых она благословляет своего сына на путь, ведущий к гильотине. Ты не оценил ее слов, столь созвучных Татьяне Николаевне: «Все недоделанное во мне, подавленное, несовершившееся — все исполнится в них. Я в них разовьюсь до себя». Наталья Александровна, несмотря на потрясшее ее разочарование, сохраняла еще тогда веру в очищающую силу революции. Ей уже не придется участвовать в ней, так пусть же ее Саша пойдет дальше по пути, хотя бы это грозило ему гибелью. Тебя возмутили ее слова гнева и мести в отношении толпы, шагавшей по улицам, залитым кровью подавленных. Неужели же ты принял ее восклицание за желание действия или сочувствия такому действию? Ведь это крик, вырвавшийся из измученной груди. Разве ты забыл, что творилось в те дни в Париже? Ведь это все было на ее глазах.

Помнишь в «Братьях Карамазовых» возглас Алеши по поводу рассказа Ивана о мальчике, затравленном помещиком на глазах его матери? «Расстрелять!»[1079] Вслед за этим Алеша воскликнул: «Я сказал глупость, но…» Вот это такой же возглас в ее дневнике, но не мгновенная реакция, за которой следовал отбой, а реакция на накопившиеся в течение ряда дней впечатления от белого террора. Неужели же за это негодование можно винить человека! Душа ее в те дни горела сперва чистым пламенем, который сменил мрачный пламень. Ведь было же и «черное солнце меланхолии». Помнишь Жерара де Нерваля[1080], а вот тебе и пепел. «Все республики, революции, всё в этом роде — мне кажется чулочным вязанием — это спицы, на которых нанизаны маленькие петли и вяжутся… нитки тонкие, гнилые, там порвется петля, здесь порвется, все ахают, кричат, бросаются поднимать, а петли все рвутся — да какой грязный чулок-то». Ты не обратил внимания на ее слова. «Свершилось, — думала я, — и недаром были все наши страдания, недаром при всех условиях наслаждаться жизнью каждая минута была отравлена, недаром, держа полную чашу в руках, мы томились жаждой; малейшее самоудовлетворение казалось преступлением».

Как это напоминает мне Татьяну Николаевну во время нашей поездки в Италию! По поводу одной записки в ее (Татьяны Николаевны) дневнике я вписал туда: «Родовой социальный стыд мешал жить». Мы искупили свое счастье тех дней. Ты это хорошо знаешь. А ты не обратил внимание на другие слова Натальи Александровны: «Что за смелость, что за дерзость сделать новое существо, заставить его жить». Это слова «вечной матери».

Ты скажешь — это же противоречие себе, а путь к гильотине! В том-то и дело, что она живой, страстный, многогранный человек с исключительным богатством души. Она писала: «Человек — это целый мир». И вот мне хотелось войти в ее мир. Но дали мне только щелочку. Как изумительно она сказала: «Любовь к человечеству через все личное». И ты это не оценил.

Вчера был у дяди Гриши, где был и Николай Николаевич. Пили за благополучие твоей семьи. Я только — наперсток, даже не глоток. Дедушка Гриша угощал устрицами (sic!). Я очень внутренно устаю от Музея из‐за борьбы за Достоевского. Написал своей заведующей все начистоту и поставил вопрос так: «Захотите ли Вы с таким работать?» И приложил заявление об отставке. Она мне написала: «Вы нужны Музею, в вас есть искра».

Все же чувствую себя сносно, на днях иду проверить давление к врачу.

Привет твоей Тане и мальчикам. Алеше спасибо за написанное под диктовку письмо. В его рисунках, несомненно, прогресс.

Опять я долго ждал твой ответ. Что же происходит с Алешей, с его учебой? Я никак не могу понять этого милого мальчика. Я рад, что Наталия Михайловна прислала тебе фотографии Татьяны Борисовны. Ты расскажешь о ней подробнее своим мальчикам, и пусть они хранят ее.

Ты упрекаешь меня за метание бисера. Я об этом говорю для сотрудников, с которыми работаю. Я считаю своим долгом делать на любом месте то, что возможно делать. А не становиться в горделивую позу презрительного молчания. Недавно у нас в Музее делал доклад редактор нового издания собрания сочинений Достоевского Долинин[1081], которого так резко осудили за его попытки в 40^х г. г. реабилитировать Достоевского[1082]. Теперь он говорил полным голосом. После его доклада выступил молодой человек с «вопросами». Долинин спросил его, сколько ему лет, оказалось 25. Докладчик высмеял его «вопросы», продиктованные взглядом на писателя как выразителя мелкобуржуазной психологии. Долинин сказал, что Достоевский не нуждается в его защите. После них выступила девушка — молодой режиссер[1083]. Меня поразила ее взволнованная речь. «Чему удивляться, что молодой человек так подошел к Достоевскому. Ведь нас в течение 20 лет так учили. От нас отняли Достоевского. Все танцевали вокруг социализма, как будто Достоевского можно покрыть этим. А его гуманизм был в забвении. Пора говорить о нем смело и дерзко!» Почему-то в своей речи она выразила негодование, что не переиздается такая книга, как «Душа Петербурга», отрывки из которой она читает своей труппе (кажется, театр «юного зрителя».) Она просила меня провести беседу о Достоевском с ее актерами. О том же просили меня во «Всесоюзном театральном обществе» по поводу постановки «Идиота». (А знаете ли Вы, что во французском фильме кн. Мышкина играет Жерар Филипп[1084].)

Я был очень рад этому приглашению, т. к. это интересно и т. к. я на свою зарплату жить не могу и нуждаюсь в приработках.

Но… к сожалению, у меня опять неладно с сердцем. Теперь спазмы не в мозгу, а в сердце. Доктора подозревают стенокардию. В понедельник в поликлинике буду добиваться, чтобы меня показали лучшему специалисту у нас — Егорову. В крайнем случае пойду к нему на дом. Решил бороться за жизнь.

Ох, как мне, однако, надоела возня с болезнями. Если бы не они — старость была бы хорошей.

От Мишеньки получил чудесное большое письмо. 7^го ему уже 14 лет. А Танюшина дочка Таточка[1085] уже ходит в школу.

Надо кончать! У меня много писем, на которые должно отвечать. Кстати, я обменялся несколькими <знаменательными> письмами с Бахтиной[1086]. Она прислала хорошую маленькую карточку мужа. Писал ли тебе, что у меня был Миша Фортунатов? Он бодр, крепок, полон планов. Теперь стоит вопрос о его полной реабилитации. Ты, кажется, видел его у меня на имянинах.

Теперь просьба — мне стыдно затруднять Татьяну Спиридоновну, но все же прошу переслать мне рукопись о Тате. Татьяна Спиридоновна мне написала, что дочь понравилась ей больше матери. Но твоего впечатления я не знаю (особенно о письмах из Рима, о ее болезни). Привет твоему спортсмену и художнику. Особенно же твоей Тане.

Дорогой мой Гогус!

Кончился пост (не Великий пост, а «пост» режим).

Спешу сообщить тебе, что в моей жизни за последнее время — много радостей. Помнишь Вершинина в «Трех сестрах»: «У меня удивительное настроение! Жить хочется чертовски»[1087]. Кстати, о Чехове. Открыли Музей Достоевского, теперь перехожу на работу в Музее Чехова[1088]. Помнишь его рассказ «Брожение умов»?[1089] Очень интересный.