Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 98)
Отчего люди, не юноши, не девушки, могут покончить с собой. Ведь надо же об этом думать! Татьяна Борисовна была длительной болезнью мужа подготовлена к его смерти. Эта смерть не была внезапным ударом, который застает врасплох и который выдержать нельзя. 2ое. Сознание вины ошибочного лечения, недостаточности ухода? Но консилиум признал, что все было сделано для спасения жизни Михаила Леонидовича, да и никому в голову не придет искать повод к смерти по этой причине. Наконец, 3ье — после смерти любимого мир пуст, нечем жить и не для кого жить. Татьяна Борисовна была полна любви к жизни, к многим людям, в частности к внукам, которым она была очень нужна. Что же остается!
К бессмысленным поступкам Татьяна Борисовна не была способна. Итак, гоните ненужные мысли. А ведь Нина Анататольевна (как и Алиса) трагически, но без катарсиса воспринимают жизнь, вот они и поверили!
Во мраке этих дней в Ленинграде мне большую поддержку оказали друзья. На вокзал приехали проводить: Ядвига Адольфовна с Тусей и Микой, Лидия Иосифовна, Нина, Алиса[998]. И у меня было чувство, что я навсегда покидаю любимый город могил любимых.
Привет Марии Александровне[999] и детям. Пишите о себе и о них.
Меня радует, что мои «Воспоминания» вам по душе.
Я готов к смерти в смысле, что в душе с благодарностью оформил свою жизнь.
Но жить еще я очень хочу.
Дорогой Гогус, прости, что пишу только открытку. Я очень устал душой за последнее время. Умер мой товарищ Черняк, большой специалист по Герцену и, главное, по Огареву[1000]. В Крематории мне пришлось представительствовать как члену Союза писателей на траурном митинге. Было очень тяжело. Все время возникали образы Лозинских и трудно было сказать заключительное слово. Нет ни земли, ни растений, ни неба — тяжко в Крематории. А потом ходил к Коле Чуковскому, а на другой день к Лиде и Корнею Ивановичу — умерла М. Б. Чуковская[1001]. На этой неделе два мои доклада, и тогда «Мы отдохнем, мы отдохнем»[1002]. В последнем письме меня порадовало то, что ты пишешь о Павлике. А как с поездкой Тани?
Привет всей семье.
Дорогой мой Гогус,
Что же я могу сказать, чтобы ободрить! Конечно, так грустно, что мальчики не радуют ни тебя, ни твою Таню, ни Марию Александровну. В отношении случая с Алешей я хочу спросить тебя: по каким данным ты все же подозреваешь, что случай этот имел место. Мне кажется (ведь я по данному случаю не говорил с мальчиком, и у меня нет личного впечатления), что тебе следовало ему поверить, предоставить ему самому устыдиться себя, если этот случай имел место. Боюсь, что недоверие на какой-то фазе воспитания может быть вредным. Не знаю, ясно ли высказал свою мысль.
Теперь о себе и о нас, т. к. ты всегда (что очень трогательно) интересуешься и Софьей Александровной. Буду писать откровенно, может быть, это нехорошо, т. к. кое-что огорчит тебя. Но с кем мне быть откровенным? После смерти Татьяны Борисовны (Софья Александровна, конечно, не в счет) ты ведь больше всех меня любишь из моих друзей, больше всех живешь моей жизнью.
После похорон я как-то утратил равновесие. И вот мне нужно много работать. Это хорошая помощь.
Я делал доклад в Музее Москвы, на котором имел смелость выступить в защиту славянофилов, напомнив завет Отелло: «Таким меня представить, каков я есть, не уменьшать вину, не прибавлять к ней ничего нарочно»[1003].
Старые, бородатые, седые москвичи приветливо улыбались моей горячей речи. Но самое удивительное: партиец (председатель) пошел меня проводить, жал руку и прислал в мой Музей благодарность за успешный мой доклад. Затем я в своем Музее прочел доклад о Тате. Собрались весьма почтенные слушатели, а потом в Институте мировой литературы мне говорили, что жалеют: не слышали меня. Потом в Институте по усовершенствованию учителей я повторил доклад с еще большим успехом. Была вдова П. А. Герцена (на первом) Наталья Петровна Герцен[1004] (на втором) был и Н. Н. Розенталь. В Толстовском музее сделал доклад: «Как создавать экспозиционный комплекс». В своем Музее был оппонентом докладчице «Война и Мир», сдал работу «Чехов за рубежом 1891 и 1892–98».
А главное, что Тата моя принята «Литературным Наследством», что все ценное сохранено, что редакторы помогли мне по-хорошему и похвалили. В статью, подумайте, просили включить мои воспоминания о встрече с ней и это особенно одобрили. Это большая радость! Я ведь решил: если «Тату» искалечат, я кончаю работы «с душой». Я конченый писатель. Закончил работу: Обзор иконографических материалов Герцена Пражской коллекции (работа начата давно, теперь оставалось немногое)[1005].
Тебе понятно, что я устал. Воскресенье решил отдохнуть. Читал хороший английский роман Гарди «Мэр из Хестельбриджа»[1006], как вдруг крики «Николай Палыч, помогите!». Я побежал в кухню. Сын нашей уборщицы, вернувшийся из армии, бил стекла, зеркала, ругал мать самыми страшными словами. Софья Александровна его увела в кухню, а я увел мать. Вскоре он явился ко мне с объяснением своего поведения. Он-де контужен и прочее. Ушел. Я лег и взял книгу. Явилась мать с жалобами на детей. Плакалась долго. Явился сын — потребовал, чтобы мать прекратила жалобы и шла домой, грозя выбить наружные стекла. Я с Софьей Александровной пошли ее проводить, и Софья Александровна снова воздействовала на него, а мать снова у меня, а потом укрылась от сына у соседей. Так я отдохнул! А тут пьяные Арилины (в понедельник им предстояло явиться в суд по обвинению в хулиганстве) снова приставали к Софье Александровне, обвиняя ее, что судить их будут из‐за нее. Так я отдохнул!
Вчера вызывали нас на стройплощадку Дома литераторов. Досталась квартира с балконом 5ый этаж, лифт, с противоположной стороны от шоссе. Да, нужно бежать из нашей коммунальной квартиры, любой ценой. Но как выкупить? Когда кончу к лету работу для «Литературного Наследства» (очень материально невыгодную), попробую устроить «Летопись жизни Герцена» и работу в Объединении распространения знаний (лекции). Из Музея придется, кажется, бежать. Козьмин нас покинул. Словом, видишь, жизнь моя полна и хорошим, и дурным. И вот тревога, как выкрутиться со взносами. Дом должен быть окончен летом 1956 г. Напиши Евгении Савельевне, что я ей ответил на все полученные письма. Привет всем твоим.
Сообщи мне, какие главы моих воспоминаний у вас. Я вышлю «Барановку» и то, чего нет у вас.
Дорогой мой Гогус,
Этот раз буду писать о себе, чтобы удовлетворить твой интерес ко мне. Знаю, после смерти Ивана Михайловича, Татьяны Борисовны никто так не интересуется моей жизнью, как ты.
Сперва о кооперативе. Для въезда в него надо внести 50 %, т. е. 30 000. Уже внесено 9500. К тому времени я надеюсь получить из «Литературного Наследства» за все мои работы для II, III тома Герцена (IIой скоро выйдет). Это около 10 т. Придется продать пьянино. Я спрашивал — а если, въехав, я не смогу платить, что ж, меня выбросят на улицу? «Не беспокойтесь. 1) Возможно, что все взносы будут Вам возвращены. 2) Поможет Литфонд. Что же, есть еще кое-что продать, а главное — библиотека».
Есть большая надежда на заключение договора на «Летопись жизни Герцена». Я уже говорил с директором Из-ва. Он склонен согласиться. Квартира уже, как я писал, зафиксирована. Есть, конечно, лифт, есть балкон, она обращена на северо-запад (или восток), жары не будет, она в другую сторону от шоссе, воздух чист, и тихо. Вот наша «Шинель», двух Акакиев Акакиевичей.
Работаю пока много. Уже 4 раза докладывал свою Тату. Вот тебе отклик Поссе[1007]. «В заботах перед отъездом я не успела поблагодарить вас за прекрасный доклад в Ин-те усовершенствования учителей. В обрисовку духовного облика дочери Герцена Вы внесли что-то свое, что сблизило его с нами. Это не был просто научный доклад — это была своего рода ПОЭМА о красивых людях. Это была новая встреча с Герценом и Огаревым. На возвратном пути я все ловила себя на мысли, что надо написать об Вашем успехе Тане Лозинской, порадовать ее…»; далее Поссе пишет об ученице Ивана Михайловича, которая была тоже на докладе[1008]. «Ваш доклад ее очень взволновал, Вы ей напомнили Ивана Михайловича». О других работах и выступлениях в следующем письме.
Спасибо Тане за список глав. Я вышлю на днях «Норвегию», «Ниццу», «Барановку» и «2ую поездку в Италию»[1009]. О печатании, конечно, и не думаю. Где уж! Куда уж! Сижу в Музее Достоевского. Только что звонил Розенталь. Зовет меня и дядю Гришу в субботу. Постараюсь пойти. Григория Михайловича встретил и спросил, как пересылает масло. Он сказал, что оказией, и обещал мне дать знать, когда будет опять. Я хочу тоже послать.
Боюсь и спросить, как Вы без помощи Татьяны Борисовны! Очень сердечный привет Тане. А ведь мальчикам теперь придется задуматься над жизнью. Пока не поздно.
От Натальи Николаевны[1010] очень хорошее письмо.
Мой милый, мой дорогой Гогушка, надеюсь, что это письмо не опоздает ко дню твоего пятидесятилетия[1011]. Уверен, что ты этот день проведешь неизмеримо лучше, чем его провел я. За подсчетами выработки кубометров вынутой земли (ибо я был тогда техучетчик)[1012]. Что же пожелать тебе от нас? Ведь желать-то нужно так много, и все ли осуществимо, что так хочется пожелать тебе! Всё же начну с твоей Тани — быть здоровой, не нужно прибавлять и заботливой и ласковой, этим она богата. Мне кажется, что она разделяет как лучший друг и все твои духовные интересы. Второе — мальчики. Как мне грустно, что, вскрывая твои письма, у меня всякий раз сжимается сердце при мысли, что снова они огорчали тебя и твою Таню. Я им столько раз хотел внушить такие простые, понятные мысли, но «отложил пустое попеченье»[1013]. 1) Жизнь нужно строить, нужно готовить себя к ней. 2) Семья их в таком положении, что нужно проявлять особую заботу об отце и матери, и прежде всего не только не огорчать их, а радовать. И вот к твоему юбилею — пусть прозреют ваши все же милые и полюбившиеся мне мальчики, прозреют и увидят жизнь, увидят вас. И еще пожелание, чтобы ты сам сохранил ту способность, которая всегда так радовала меня в твоих письмах: умение благодарить судьбу за то, что тебе было хорошего даровано жизнью.