Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 97)
P. S. Ты меня спрашиваешь о Софье Александровне и о Мише.
Софья Александровна хорошо себя чувствует, и доктор ей доволен. И настроение у нее бодрое. Она живет несбыточной мечтой о маленькой отдельной квартире. Это остатки ее болезни. Мишенька хорош. Пишет мне длинные письма. Вот отрывок, маленький в ответ на мое решение не вызывать его к себе в августе, о чем мы с ним мечтали. Я был перегружен работой сверх меры и не мог бы побыть с ним. Вот что мне ответил: «Я правда огорчен, что не поеду к тебе, и обижен, что ты думаешь, что я маленький. Я ведь теперь могу не мешать, а помогать. Здесь в Сестрорецке с удовольствием много помогаю, хожу за покупками и подметаю, но, конечно, и отдыхаю очень хорошо».
В Сестрорецке он жил у родителей Виктора — мужа своей матери. Я тебе писал, что у них родилась девочка и Мишенька очень нежен с Аленушкой.
До отъезда мне нужно в «Литературное Наследство» сдать еще одну работу. Сейчас перехожу к ней. Татьяне Борисовне изложу твою точку <зрения> на машинку. Накопилось очень много о чем хочется поговорить. Надеюсь, что моя поездка не будет сорвана.
Еще раз обнимаю
С Новым годом, дорогие мои друзья (числом 5)!
Как много вам нужно пожелать, чтобы вы были счастливы, но главное, без чего счастья нет, — у вас уже есть: взаимная любовь. Пусть же она будет все крепнуть, все расти и освещать всю вашу столь трудную жизнь.
Ваше семейное письмо я получил как раз в день именин и вечером, а письмо к вам писал и опустил утром. Мне хотелось этот день начать с беседы с вами. День прошел чудесно. Столько дорогих лиц окружило меня, не хватало вас. Тут была Наташа Курбатова[990], Татьяна Борисовна Лозинская, 3 семьи Фортунатовых и другие. Не было Бориса Делоне — он был в командировке в Ленинграде, и не приехал еще Миша Фортунатов, его приезд задержался из‐за приступа ревматизма. Федор Алексеевич произнес речь, в которой помянул мой жизненный путь в свете моей дружбы с Фортунатовыми за 56 лет. Я получил много подарков, много писем, на которые должен отвечать. Сейчас после месячной болезни вернулся на службу. Пока меня освободили от поездок в Музей, за исключением тех дней, когда в Музее заседание. Я обедаю дома, и после мертвый час.
О съезде писателей в следующем письме. Был в Кремле на открытии и на закрытии съезда[991]. Конечно, Кремль был интереснее самого съезда и 2ое посещение его соборов было не менее впечатлительно, чем первое. Я дышал полной грудью, и мне казалось, что я в преображенном граде Китеже. Много хорошего принес мне догорающий 1954 год — помяну, прощаясь с ним, и дни, проведенные у вас. Всего светлого
P. S.
В заключение — сказка о рыбаке и рыбке, помещенная в стен<ной> газете в фойэ Колонного зала.
Прославленный писатель удил рыбу и выудил золотую. Она взмолилась: «Отпусти меня, и я сделаю все, что тебе нужно». «Что же ты можешь мне дать?»
— Хочешь телевизор?
— У меня давным-давно есть.
— Хочешь машину «Победу».
— Вот еще! У меня и «ЗИМ» есть.
— Хочешь дачу?
— Придумала: у меня дачи есть и в Переделкине, и на Пахре, и в Гаграх. У меня все есть, я тебя и так отпущу.
И отпустил. А жена была в гневе. «Дурачина ты, простофиля, не сообразил, о чем просить?»
— Да о чем же. У меня все есть.
— У тебя нет главного. Ты должен был попросить, чтобы золотая рыбка дала тебе — талант.
Съезд писателей по временам принимал бурный характер. Еще пример самокритики:
«Перед Домом писателей на улице Воровского стояла статуя „Мысль“. Но ее уже нет. Убрали за ненадобностью».
Дорогой Гогус, пишу мало: это была очень нагруженная неделя, т. к. ко всему прибавился Мишенька. Меня волновало его положение в семье после рождения его единоутробной сестры. Приезд Мишеньки рассеял мои страхи: когда он вошел, то увидел оставленного ему с моего именинного торта большого шоколадного зайца с голубым бантом. Он сказал: «Дедушка, можно мне отвести его Аленушке?» Подарил ему книгу, хорошо иллюстрированную, Чуковского «Доктор Айболит». Мишенька: «Дедушка, сделай аноним (он хотел сказать автограф) Аленушке, когда она подрастет». Мать ему подарила 25 рублей для московских удовольствий, и Мишенька съездил в ГУМ и купил Аленушке куклу с закрывающимися глазами. Только не подумай, что все это не из любви к ней. У него лицо становится таким нежным, когда он говорит о сестре.
Дома Миша взял на себя заботу о провизии. Когда мы узнали, что у них в Йыхве нет масла и мы пошлем, он сказал: «Что Вы, не нужно. Мама Аленушке достает в консультации, а я уже привык без масла». В 1ую четверть он возмутил меня: получил две двойки. Я ему написал. «Если ты хочешь поступить не в вуз, а в ремесленную школу, то это тебе удастся и так, а если в вуз, то отметки должны быть 5 и 4». И он привез мне ведомость с 4 и 5. Sapienti sat[992].
Прости, сегодня кончаю. Скажи мальчикам, если они хотят, чтобы их пожелание мне всего хорошего в этом году исполнилось, то пусть принесут хорошие отметки. Ибо в мое хорошее это тоже входит. Привет всем.
Пиши подробно о здоровье Тани.
Дорогой мой Гогус,
Пишу тебе из любимого нами города. Но в этот приезд он мне не на радость. Михаил Леонидович так тяжело болен, что опасаются: этот раз он не выживет: все задыхается. Дышит кислородом, все время на камфаре, но и она не помогает. Сердце совсем ослабло. Татьяна Борисовна от него не отходит. Не спит по ночам. Я приехал три дня тому назад, но ее еще не видел. Был у них, но меня не пустили, т. к. Татьяну Борисовну Михаил Леонидович не отпускает ни на минуту! А я все хотел быть 25 с ней и к этому дню подогнал свой приезд. Конечно, и потому, что хотел побывать у своих могил, куда и еду сейчас.
Живу у Томашевских. Был у Алисы. Вспоминали тебя. Был и в Библиотеке у Лёли. Рассказывал подробно о вас.
Пиши скорее, как твоя Таня. Вовремя не поздравил ее. А идти на телеграф нет времени. У меня сегодня очень напряженный день.
Но неоднократно сегодня подумаю о ней с пожеланиями всего, что ей нужно.
Дорогой, вот телеграмма: «Лозинский скончался. 31 января. Татьяна Борисовна в тяжелом состоянии»[993].
Сегодня еду «Стрелой».
Привет Тане, Марии Александровне, детям.
Прости меня, дорогой Гогус, что мне не хватало духу сообщить тебе ужасную весть: умерла Татьяна Борисовна. Она изнемогла, просиживая дни и ночи у постели Михаила Леонидовича, желая облегчить его страдания и по возможности продлить его жизнь. И сил не хватило. Бессонница, безмерное нервное напряжение привели ее в состояние близкое к помешательству. Желая забыться, она приняла слишком большую дозу люминала. Ночь проспала, утром ненадолго пришла в сознание. Спросила, жив ли Михаил Леонидович. Получив удовлетворительный ответ, сказала: «Простите, я смалодушествовала и покинула Вас в тяжелую минуту», — и снова уснула. Три врача были довольны этим сном, т. к. боялись катастрофической спазмы мозга. Но сон затянулся. Тогда спохватились. Но было поздно принять другие меры, и Татьяна Борисовна не проснулась. Похоронили их вместе в одной могиле на Литературных мостках Волкова кладбища[994] 3го февраля.
28/I я был в Ленинграде. Командировка кончалась. Как быть? Я заехал к Лозинским. Татьяна Борисовна вышла на минутку. «Конечно, надо ехать. Ведь все может затянуться. Михаил Леонидович приготовился к смерти. Это плохой знак». «Почему? Я думаю, что я тоже приготовился к смерти». — «А я нет», — ответила она. «Ну поезжайте. Вы ведь мне помочь не можете. А душевно — Вы мне всегда и всюду поддержка». После этого она вынесла мне вид Невы Остроумовой-Лебедевой — это ее последний подарок мне. Поцеловала меня. Так мы простились навсегда.
У их гроба я говорил о ней, а не о нем. О Михаиле Леонидовиче было сказано много. А об таком изумительном человеке говорилось только как о жене Михаила Леонидовича. Я хотел сказать вот что, а что сказал, не знаю, потому говорил как в бреду: «Мы смотрим последний раз на двух замечательных людей, навеки неразлучных, подобных двум мраморным изваяниям мужа и жены в надгробных памятниках древних храмов. О Михаиле Леонидовиче было сказано много хорошего, я буду говорить только о Татьяне Борисовне. Это была воплощенная человеческая совесть. Человек одаренный редким талантом деятельной любви, свет которой освещал жизнь многих и многих. Такая любовь — высшая ценность. Михаил Леонидович совершил творческий подвиг, переведя „Божественную комедию“, которая кончалась словами о любви. „L’amor che move sol e altre stelle“[995] — любовь, которая движет мирами».
Прости, я даже сейчас как в бреду. У меня билет для отъезда домой. Так страшно стремлюсь домой, к своей Соне. Теперь в ней сосредоточие всей моей жизни, после того как я утратил свою точку опоры — Татьяну Борисовну.
Тогда — 28го в час прощания я сказал Татьяне Борисовне: «Я был у Ваших внуков, как хорошо, что был. Лучик осветил мрак». Татьяна Борисовна улыбнулась. «Да, младая жизнь играет»[996]. Потом попросила написать тебе, что она получила ваши письма, но отвечать не в силах.
Дорогие мои Таня и Гогус,
Получил от вас еще письмо. Я очень сожалею, что Нина Анатольевна[997] сочла нужным сообщить вам широко распространившийся в Ленинграде и даже в Москве слух о том, что наша Татьяна Борисовна сознательно ушла из жизни. Какие данные?
Татьяна Борисовна оставила ряд распоряжений, как это делают люди, ожидающие смерти. Да, она готовилась к смерти. Давление ее достигало 260. У нее бывали опасные мозговые спазмы. И доктора, и близкие опасались за ее жизнь в тот момент, когда Михаил Леонидович умрет. Она и сама опасалась этого момента. М. б., она такую большую дозу люминала и приняла, чтобы спастись от этого страшного часа. Ведь, на минуту придя в себя, она сказала детям «Простите, что я смалодушествовала».