Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 96)
В Союзе Писателей был вечер (на котором я не мог быть), посвященный Ю. Н. Тынянову. На этом вечере Андроников[967] напомнил об его формалистических ошибках. Это вызвало пламенную отповедь со стороны В. Шкловского, который сказал между прочим: «Довольно этих разговоров, от этих проработок Б. М. Эйхенбаум ходит уже с 3я инфарктами». Не то удивительно, что пылкий Шкловский выскочил с такой речью, а то, что она была покрыта громом аплодисментов. Мужа Валентины Михайловны я навещаю, он немного отошел, т. е. может говорить не только о покойной. Но еще очень слаб и лежит совсем разбитый. Его положение не так худо, как ты мог представить по моему письму: у них живет его ученица, которая о нем позаботится[968].
Ну, кончаю свое сухое письмо, похожее на отчет. Да! вот еще что! Я боюсь, что из‐за тебя твой дядюшка сердится на меня, т. к. он больше не заходит.
Обнимаю тебя.
Крепко жму руку Павлуше, желаю ему успехов в хореографии, привет Алеше: он уже прыгает на присланной тобой карточке очень мило. Конец венчает дело: привет твоей Тане.
Дорогой мой Гогус,
Вероятно, твоя Таня уже получила мою взволнованную открытку. А я за эти дни твое письмо. Со вчерашнего дня я на работе.
Был у врача, и он мне разрешил с условием кончать работу в 530 и вечером не возобновлять. В твоем письме ты сообщаешь печальную новость о смерти тети твоей Тани. Сколько доходит до меня вестей о смертях! Очень был взволнован, узнав, что у Татьяны Борисовны был криз гипертонии. Как понять твои слова, что мама Татьяны Спиридоновны переедет к вам? Я понял так, что Вы ликвидируете ваши казанские корни. Татьяне Спиридоновне будет теперь полегче. И тебе, т. к. тебе смогут читать. Очень огорчает меня то, что дети тебе не читают. Как скажешь, может быть, мне написать им об этом?
Софья Александровна бодра и энергична. Она теперь уже может проверять счета, делать покупки. Она усердная посетительница выставок, концертов, театра, кино (особенно мы увлечены итальянскими фильмами с их гуманистическим реализмом. Каждое из этих ее развлечений не чаще раза в неделю. Я занят выставкой «Воссоединение», скоро буду вновь работать в «Литературном наследстве» для IIIго тома Пражской коллекции Герцена[969].
Какие литературные новости. Наша общественность взволнована статьей в «Комсомольской правде» «За голубым забором», изобличающей Вирту в действиях, недостойных советского писателя[970]. Например, устройстве субботника с комсомольцами в свою пользу (для устройства своей усадьбы). Писатель Суров (автор «Зеленой улицы») исключен из Союза писателей; говорят, и из партии за пьяные дебоши[971]. В «Новом мире» крайне резкая статья Лившица о Мариэтте Шагинян, изобличающая ее в самоупоенности, крайнем легкомыслии и бесчисленных ошибках[972]. Статья очень злая. Шагинян, доказывая превосходство нашей науки над буржуазной и феодальной, пишет (цитирую по памяти): «Фома Горобец типичный представитель схоластической науки». Лифшиц пишет: «Если это действительно Горобец, то он Тиберий, а не Фома. Если это Фома, то скорее Брут[973]. Но тот и другой отличались способностью таскать кур, поросят, огурцы. И ни в какой мере не отражают схоластическую науку. Если же автор имеет в виду Фому Аквината, то он никакого отношения к Гоголю не имел». Шагинян, ощутившая «веянья бессмертья» в замечательном труде Сталина о проблемах социалистической экономики, решила открыть и свой закон социалистической экономики: «Снижение цен прямо пропорционально повышению качества товаров». Над всем этим так зло издевается Лифшиц, что такие писатели, как Симонов, назвали его рецензию неслыханным хулиганством, а Панферов[974] в «Октябре», говорят, будет печатать ответ чуть ли не самой Шагинян на рецензию Лифшица (см. Новый мир № 2 с. г.). Возмущение рецензией вызвано тем, что Шагинян заслуженная писательница нашей эпохи.
Появилась очень хорошая поэма Твардовского «За далью даль»[975].
Ну, пора кончать.
Спешу на работу
Привет тебе и Татьяне Спиридоновне от нас обоих, а твоим мальчикам от меня, ибо Софья Александровна их не видала.
Дорогой Гогус!
Хотя мне очень хочется сейчас раздеться, лечь и почитать перед сном, но я начал думать о тебе и решил, что надо тебя развлечь чем-нибудь.
У меня был на днях мой друг с 1898 года Борис Делоне. Мы с ним спорили. Он доказывал мне, что все мы людьми в полном смысле слова становимся к 50 годам (так начиная с 40 лет). А до этого мы всё еще куколка, мало что понимающая. Лучшие годы — старость. Я это слышал последнее время от многих. В том числе от Шагинян, от Пришвина[976]. Что же это, симптом времени? Думал о Фаусте, который душу продал за молодость. Думал о Герцене, Тургеневе с их гимнами юности, вернее, с их печалью об умчавшихся «вешних водах»[977]. Думал я и о себе. И стараюсь понять, в чем тут дело. Помнишь, у Ахматовой (моей современницы):
Прибавилась ли мне с годами мудрость? Право, не знаю. О возрастах я думаю как об исторических эпохах. Время кое-что приносит ценное, но и уносит также ценное. И не только свежесть, силу чувств, но и понимание, то понимание, которое отнимает «опытность пресная» — создающая привычку. А привычка, по словам Гамлета: «Чудовище, она, как некий дьявол, познанья зла в душе уничтожает»[979]. А следовательно, мудрость идет на убыль. Итак, с годами мы кое-что утрачиваем в понимании правды, а кое-что приобретаем. Поэтому я любой возраст ценю: и утренний туман с последними звездами, и холодный белый день зрелости, и старость с «новыми звездами». Ну вот, дорогой, что ты думаешь о своей юности, когда она и у тебя позади. Обнимаю тебя. Привет Татьяне Спиридоновне.
Москва возбуждена приездом Французской Комедии[980]. Билеты получили редкие счастливцы. Только и слышно разговоры о гастролях, и больше всего не о «Сиде» (что самое интересное, т. к. у нас трагедий не ставят), а о Тартюфе[981].
Мне говорили, что одна мамаша назвала только что родившегося у нее Тартюфом! Очевидно, она хорошо знакома с Мольером!
Кстати. Лифшиц — критик, напавший на Шагинян, получил резкую отповедь в «Литературной газете»[982]. В том же № статья Гладкова о пьянстве и дебошах наших писателей (досталось и Сурову)[983]. Москвичи сейчас очень увлекаются итальянскими фильмами, и я тоже[984].
Дорогой мой Гогус,
Поздравляю тебя сразу с тремя праздниками: с прошедшим (который мы очень хорошо встретили), с наступающим и предстоящим, т. е. с твоим, с днем Георгия[985]. Этот раз я в первую очередь желаю тебе, чтобы дети ваши согласно той молитве, которую читали в мое время перед уроком[986], росли родителям своим на утешение. К этому я присоединяю пожелание, чтобы ты сохранил ту душевную крепость в твоем безмерном горе, которое ощущается в твоих письмах. Это не только сознание того, что бывает хуже, но и живая память о тех благах, которые были в твоей жизни. Ценность этой живой памяти я с особой силой ощутил в дни Пасхи. В субботу я перечел страницы дневника моей Тани, посвященные Пасхе 1912, Пасхе нашего обрученья, и письмо с описанием встречи этого праздника в 1925 г. Оно такое прекрасное, что я прочел его и Софье Александровне, и оно произвело на нее чудесное впечатление. Как мне выразить то душевное состояние блаженства, которое испытал я, прочтя эти страницы. А затем, дня через три, мне снился сон. Я и Татьяна Николаевна в долгой разлуке. Я не имею от нее вестей, и никто мне в своих письмах о ней ничего не пишет. Зловещее молчание… Я возвращаюсь домой: обстановка царскосельская — дом деревянный, сад (но не совпадающий ни с райковским, ни с последним)[987]. Я вхожу, быстро иду по комнатам. И вижу — Татьяна Николаевна сидит глубоко в кресле и ждет меня, как Сольвейг[988]. Я бросаюсь на колени, кладя голову ей на колени, и от силы нахлынувших чувств рыдаю, а она гладит меня по голове. Я просыпаюсь с ощущением свиданья.
Вот что значит живая память о благе.
5го мы будем думать о тебе, вспоминать этот день в Ялте. Тогда ты еще видел хорошо, был жизнерадостен, а Софья Александровна была совсем здорова. Ну обнимаю тебя, дорогой мой. Здоровье мое лучше. О текущем дне напишу в следующем письме. Привет твоей Тане и мальчикам.
Дорогой мой Гогушка,
Шел я из «Литературного Наследства» в грустном настроении. Редактор мне дал понять, что моей работе о Тате[989] предстоит большое кровопускание, т. к. для 3го тома поступают все новые и новые материалы политического содержания. Словом, «Литературное Наследство» становится «Политическим Наследством». Мои слова, что ведь обществу интересно не только политическое, но и просто человеческое, не возымели действия. Всеэто грустно и со стороны заработков. У меня есть материал для двух статей «Огоньку», но я отдаю все время «Литературному Наследству» и не могу приготовить «Огоньку», который хорошо платит. Шел я с такими мыслями, и вот твое и твоей Тани письма, и я устыдился своему ропоту. Бедные вы мои! Напишите скорее о матери и обоих мальчиках. А как бабушка? Конечно, отпуск Татьяне Спиридоновне нужно брать теперь же. Это сейчас главное.
Григорий Михайлович уверил меня, что радиоприемник можно купить вполне приличный за цену более дешевую. Привезти его не смогу, т. к., вероятно, поеду до его возвращения. В Музее еще не был, т. к. все еще на бюллетене. Мой непосредственный начальник отпускает меня. Софья Александровна сейчас на Курском вокзале узнает о билетах. Н. Н. Розенталь обменял одесскую квартиру на Московскую комнату. Вчера приятно провели у него вечер. Даже Софья Александровна была. Всего доброго. Привет. Твой