Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 95)
Кроме всего этого подготовка отдыха в Паланге (путевки, справки, билеты, закупка чемодана и т. д.). Вот на каком фоне состоялось мое свидание с Павлушей и Алешей, жаль, что так мимолетно.
И вот я чувствовал задор. Все новое наваливалось, и я преодолевал все трудности, и было даже как-то весело от этой борьбы с трудностями. В следующем письме опишу поездку. Пиши о себе, о Тане, о детях.
Целую тебя. Привет.
Дорогие друзья!
Из вашего последнего письма я узнал очень мало о вашей жизни и Ваших планах. Где же Вы проведете лето? Как складывается служба? Если Георгий Александрович откажется от поездки в Молдавию, то куда же поедете? Отдохнет ли Татьяна Спиридоновна без детей? Надеюсь, что Григорий Михайлович известит меня о проезде мальчиков.
В Паланге мы жили хорошо. Мне было радостно слышать восклицания Софьи Александровны: «Боже мой! Как хорошо! Как хорошо!» Огромный запущенный парк с запущенным дворцом гр. Тышкевичей, извилистые пруды с байдарками. Опустелый грот. (В нем стояла мадонна.) Могильная плита в память Беруты (под холмом, на котором приносились жертвы литовским богам). Берута — девушка-жрица — sui generis[955] весталка, ее похитил князь Кейстут и увез в свою столицу Троки близ Вильно. Мы туда собираемся на возвратном пути. Берута родила Витовта — победителя Тевтонского ордена. Могилу Беруты укарашают каждый день свежими венками и цветами.
На дюнах сосны.
Море «вечно-шумящее».
Постоянные ветры. На днях ездил без Софьи Алексадровны на косу, отделяющую залив от моря. Коса 120 к. м.[956] Гумбольдт[957], взобравшийся на высокие дюны (говорили, 300 м!), нашел, что это одно из красивейших мест нашей планеты. Представьте, с одной стороны морские дали, с другой — широкий залив. Горы белые, словно покрытые вечными снегами.
Рыбачий поселок с уютными домиками под высокими, крутыми крышами, с кирхой на горе — напомнил мне что-то из сказок Андерсена. Еще сохранились немецкие надписи. За дюнами — уже недалеко Кöнигсберг с могилой Канта — ныне Калининград. Жизнь наша здесь идет к концу, оба мы набрались сил и благодарны за эти недели. Гогус! Пиши в Москву. Всего, всего доброго.
Софья Александровна шлет привет.
Татьяна Спиридоновна, прошу извинить за каракули. Старался как мог.
У берега ищем маленькие янтарики, помнишь янтарный зал Екатерининского дворца?
Дорогой Гогус,
Только что отправил тебе и Алеше по открытке, как вынужден тебе опять писать. Изложу факты. Ты запретил мне посылать тебе деньги и просил поговорить с Григорием Михайловичем, дядю твоего я не застал. Но ты повидался с ним до меня и сообщил мне, что он помогать тебе не сможет. Вместе с тем ты писал, что кругом в долгах и, главное, что твоя Таня после ряда болезней еще заболела аппендицитом и предстоит операция. Что мне, твоему другу, оставалось делать? Я написал Татьяне Борисовне, что тебе нужно помочь. Она так охотно помогает и мне и тебе. И что же. Татьяна Борисовна пишет, что Павлуша благодарит ее за возможность купить велосипед. Я понял ее так, что ты не хочешь от нее никакой помощи в необходимом, что ты скрываешь от нее трудность своего материального положения и вместо того, чтобы самому поблагодарить ее за перевод, — предоставляешь это Павлуше. Татьяна Борисовна пишет, что она очень рада, что у мальчика будет велосипед, но она поняла меня так, что тебе нужно помочь сделать все необходимое для Татьяны Спиридоновны. Отчего ты скрываешь свое положение от нее. Ведь ты же почти утратил зрение, ведь жена твоя очень болезненная, и еще двое ребят. Что же тут неловкого, если время от времени расположенная к тебе искренно, в особо острые моменты поможет тебе. Подумай об этом спокойно и напиши ей сам хорошее письмо.
Привет твоим.
Дорогой мой Гогус.
Спешу сообщить тебе, что получил только что письмо от Татьяны Борисовны, в котором она сообщает о чудесном письме, полученном от Татьяны Спиридоновны. Вместе с тем она просит, чтобы ее никогда не благодарили, ей это тяжело. Ей только радостно, если она может быть полезной. Вы оба должны ее хорошенько понять. Имейте в виду, что и муж ее Михаил Леонидович — совершенно с ней единодушен.
Меня очень мучит мысль, что мое письмо вас огорчило. Но поймите и вы меня. Гогус запрещает мне высылать деньги, да у меня и нет тех возможностей. Это вы понимаете оба. Григорий Михайлович, как мне сообщил Гогус, должен по своей возможности помогать своей бывшей жене.
Неужели, раз вам трудно, вам не может время от времени помочь человек, искренно расположенный к вам и даже к вашим детям. Еще раз пишу, тут гордость ни при чем: при такой потере зрения, как у Гогуса, при болезнях Татьяны Спиридоновны, при двух детях — разве есть силы, возможность обеспечить прожиточный минимум. Вам себя винить не в чем. А если так, то некоторая помощь вас не должна смущать. Гогус, я, наконец, прошу тебя подумать и обо мне. Ведь это же и мне облегчение. Понятно. Ну, обнимаю тебя, целую руку, обе руки милой Татьяны Спиридоновны, целую ребят.
P. S. Я разумен: все время под наблюдением врача.
С Новым годом, дорогой мой Гогус! Я теперь на старости лет прибавлял «Дай Бог, чтобы он был не хуже прошлого», но тебе этого не скажу, а скажу: «Дай Бог, чтобы он был лучше прошлого». Что же касается нас, то скажу, что в нашей жизни он был много лучшего 1952 года, и за это уходящему спасибо. Софья Александровна поехала встречать Мишеньку, и мы надеемся встретить Новый год втроем за бутылкой Цимлянского, о котором Пушкин писал в «Онегине»:
Цимлянское несут уже
За ним строй рюмок узких длинных[958].
Последнее твое письмо было письмо-дневник с просветлением в конце (о болезни твоей любимой Тани).
В Киев я съездил очень удачно, но было мало времени, я очень мотался из учреждения в учреждение. Хорошо встретился с моим больным учителем Селихановичем, у него 2ой инфаркт, и он лежит уже 10 месяцев и, видимо, окончательно выбыл из строя. Устроил со своей женой-старушкой мне именинный обед. Беседовали очень задушевно, и он остался доволен моим посещением, сказал, что я для него «целый концерт». Сестра Маруся — полна заботы и ласки, необыкновенного радушия. Я уже последний человек, с которым она может беседовать о своей жизни, обо всем, уже давным-давно отошедшем в прошлое.
Киев был чудесен в уборе инея. Андреевский собор парил, как в облаках, над Днепром, окутанный туманом[959].
Я многое получил для Музея, в том числе рукопись поэта П. Тычина, еще неопубликованную, посвященную Переяславской раде[960].
У него я встретил редактора «Огонька»[961], который дал весьма мрачную характеристику школы. Я рассказал, как ты (не назвав, конечно) извинился в письме, что дал критическую оценку школы своих сыновей, всячески подчеркивая, что ты пишешь только об одной школе. Этим вызвал общий смех. К слову сказать, Тычина — бывший Министр Народного просвещения. Итак, о школе. Я всегда защищал в письмах твоих мальчиков, но после последних писем не могу защищать. Они очень огорчают и тревожат меня, особенно Павлуша. Ведь он же уже большой мальчик. Он писал мне, что понимает свою ответственность перед семьей, будет хорошо учиться. Этого мало, он должен не только хорошо учиться, но уже быть помощником в доме, товарищем в борьбе с трудностями жизни. Вспоминаю, как 3 года тому назад я привез Мишу (ему было 8 лет) в Л-д. И он застал мать больной и сейчас же взял деньги и пошел добывать лекарства и еду. Я пошел за ним, чтобы наблюдать, и был поражен серьезным, сосредоточенным выражением его милого лица и расторопностью его действий. Пишу тебе об этом, а не им. Рассуди сам, стоит ли прочесть эту выдержку из письма или нет. Сердечный привет Татьяне Спиридоновне.
Обнимаю.
Не сердись и не обижайся, что не заехал к вам. Поверь, что мне самому очень хотелось.
Помни, что перед поездкой за 3 дня лежал от «криз гипертонии», давление было 220, низ 130. Когда выехал — 190–90, но мне нужно было беречь силы.
Дорогой мой Гогус!
Отчего не пишешь? Здоров ли? Как Татьяна Спиридоновна? Что дети? Меня тревожит отсутствие отклика на мое письмо. После пьявок мне стало лучше. Но у нас горе: умерла Валентина Михайловна Лосева. В воскресенье ее похоронили. На панихиде я с удивлением узнал, что этот человек, будучи секретарем, сиделкой при своем ослепшем муже, в своем ин-те вела большую педагогическую и научную работу. Как хватало сил и времени. Привет семье.
Дорогой мой Гогус, только что пришло твое письмо, огорчившее меня сведениями о состоянии твоей Тани, и порадовали сведенья об Павлике и письме Татьяны Борисовны. Софья Александровна просит меня не забыть послать тебе и Татьяне Спир<идоновне> ее привет, спрашивает, передаю ли я ее приветы или забываю. Так вот, я, пока не забыл, и передаю ее привет. Она чувствует себя много лучше, но страдает от бытовых нескладиц. На днях наш хулиган кричал на весь двор: «Помогите, дети убивают!» Оказалось, что бил жену, а дети набросились на него и связали.
За это время я трижды выступал. В Музее Москвы сделал доклад об литературных экскурсиях по городу. Успех был, какой бывал у меня в 20х годах. Мое выступление назвали симфонией. С таким же успехом провел экскурсию в Музее по гоголевской выставке с группой научных сотрудников Толстовского Музея, показывал не только выставку, но вводя их в лабораторию нашего экспозиционного творчества. В группе была молодая девушка Оксана Николаевна Розенталь[962], тебе не трудно догадаться, чья дочь. 3ья речь на вечере Грибоедова перед демонстрацией 3ех сцен из пьесы «Грибоедов». Я был недоволен своим выступлением, чувствовал себя усталым, но мне говорили, что сказал хорошо (вероятно, утешали). Написал три заметки для Большой Советской Энциклопедии. 1) Музей Пушкина, 2) Музей-квартира Пушкина, 3) Путешествия — литературный жанр[963]. Кроме того, большую статью для журнала «Славяне» о 2х томах истории Москвы[964]. Для Музея разработал 3 плана экспозиции для выставки Воссоединения[965]. 1) Пушкин в Украине и об Украине, 2) Писатели-декабристы об Украине, 3) Нарежный и Котляревский[966]. Все это небольшие работы. На Заседании месткома выступил против предложенной резолюции, в которой без всякой мотивировки был завуалированный выпад против Б. П. Козьмина, который не присутствовал на собрании. Я разоблачил эту попытку, и резолюция была изменена.