Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 94)
Дорогой мой Гогус,
Вернулся в Москву 20го, следовательно, на другой день после твоего отъезда с твоей Таней. Татьяне Борисовне был очень приятен мой рассказ о моем впечатлении от вас обоих (не о твоих глазах!). Мой бедный Гогус. Как жаль, что нам не удалось проститься.
Город встретил меня чудесно. Татьяна Борисовна везла меня на машине. Новая аллея от Инженерного замка до Екатерининской улицы (вернее, до площади перед ней)[938], Летний сад, Нева — зеркально тихая, новая окраска биржи (наконец-то gris de perle[939]), Кировский проспект (помнишь, улица Красных зорь!)[940] — все это было чудесно! Мы строили планы загородной поездки в г. Пушкин или Петергоф. Но… погода изменилась, дело дошло до снежных мятелей.
В день смерти Ивана Михайловича, канун дня его рождения — мы съездили к его могиле. Вспоминали там и тебя (как ты любил его!). Два раза был у своих могилок. В первый раз заказал перекрасить кресты и прибрать могилы, во второй — оплатил труд. Там я встретил весну. Из твоих старых знакомых видел Ядвигу Адольфовну, Асю Верховскую (подумай, ее сын уже кончает школу, красавец, хочет в Театральный институт)[941], Лёлю Враскую — она очень звала меня к себе, но я не поспел. Отложил на следующий приезд. Был в Эрмитаже. Посещение его на меня действует всегда чудесно, крепит веру в духовную мощь человечества. Татьяна Борисовна, чтобы сократить мое хождение, — пригласила Александра Юревича и Алису. Якубовский[942] (ныне лауреат) был очень тяжело болен. Теперь он стал как-то скромнее и проще. Алиса еще более худа! Казалось бы, некуда! Скажи Павлику, что в следующем письме будут марки. А теперь некогда писать. Спешу на работу.
Сердечный привет твоей Тане.
Дорогой Гогус. Пишу тебе, сидя за столом Татьяны Борисовны. Пишу мелко, т. к. места мало, а твоя Таня сможет прочесть. Из Москвы не ответил: остатки моего времени поглотил Мишуня, внезапно появившийся у меня. Он был очень заботлив и без моих просьб налаживал мой быт. Были мы с ним на «Ревизоре», ездили по новым метростанциям, устанавливали с Михалковым[943] мемориальные доски[944], были у тети Сони и на выставке Гоголя. Конечно, и в пломбирной.
Итак, я в Ленинграде. Но киностудия поглощает все мое время[945]. Я только успел осмотреть новую экспозицию Пушкинского музея — ныне занявшего 17 зал (окна на Адмиралтейство и площадь Дворцовую)[946]. Исполнил еще обещание, данное Лёле Враской. Провел у нее вечер с ее прелестной Машенькой и племянницей Ирочкой[947]. Обе девушки мне очень понравились. Потом с Лёлей гулял в Летнем саду — была уже белая ночь. Лёля шлет тебе привет. От предложения переехать в Ленинград в Пушкинский Дом отказался. Привет твоей Тане.
Был, конечно, и на могилах.
Привет от Татьяны Борисовны.
Дорогие Таня и Гогус!
Последнее письмо было, по существу, от вас обоих, оттого и обращаюсь к вам обоим. Вчера я проводил Татьяну Борисовну, которая провела 3 неполных дня в Москве. Она между прочим советовалась со мной, как быть с Гогусом: она хочет помочь его семье, но опасается его протеста или обиды. Да простит мне Гогус, я ей сказал, что с этим ей считаться теперь не приходится, он должен 1) понять, что он прежде всего муж и отец, ответственный за свою семью, а посколько он не по своей вине лишен теперь возможности их обеспечить, он не вправе отказываться от некоторой необходимой им помощи, 2) что Татьяна Борисовна делает это не в ущерб своей семье, 3) что она помогает не ему одному, помогает и внуку Николая Павловича и другим.
Она решила просить Татьяну Спиридоновну завести сберкнижку и будет на нее переводить время от времени некоторые суммы. Она опасается, что переводы на дом могут вызвать пересуды соседей.
Получили ли вы мое ответное письмо на ваше горе. Я его не послал заказным, т. к. был им недоволен. Мне кажется, что сейчас главное — устроиться Татьяне Спиридоновне на службе в вашей системе, чтобы сохранить комнату и на это направить всю энергию[948]. На деньги Татьяны Борисовны нужно взять пока что приходящую раза 3 в неделю прислугу. Мы платим 150 р. в месяц без еды очень хорошей кухарке, и она вполне довольна своим местом.
Михаил Леонидович советует Гогусу попытаться в харьковские издательства устроить свои мифы (в столичных это очень трудно)[949].
Жду с нетерпением новых вестей от вас.
Сегодня буду работать над статьей «Пушкинский заповедник», она очень маленькая, и гонорар пустяшный, я знаю, что это не помощь, но я хочу, чтобы вы знали, что я что-то делаю для вас, думаю о вас, мои любимые.
16 апреля — юбилей Пиксанова[950]. Я предложил директору за свой счет съездить в Ленинград, с тем что я 4 дня, которые должен в неделю проводить в Музее, буду работать для Музея на ленинградском материале. Он согласился. Следовательно, я смогу провести в Ленинграде 10 дней, считая 2 выходных, две субботы и два понедельника. Льгота теперь уже не в том, что в эти дни я работаю для себя, а в том, что в эти дни я, работая для Музея, могу его не посещать. Фактически я буду в Ленинграде все время занят для Музея, т. к. много нужно сделать для выставки «Чернышевский» 11/IV у Татьяны Борисовны в день рождения Ксении Владимировны будут Алиса и Нина[951]. Очень хочу в этот день быть с ними. Якубовский перед смертью очень страдал физически и душевно, т. к. знал, что умирает. Просил передать всем, что очень хочет жить. Софья Александровна плакала, говоря о вас, как вы будете жить! Всего доброго, хорошего.
Дорогой мой Гогус,
Сегодня мне снилось: мы с тобой на склоне горы, над морем и ты мне с тоской говоришь, что моря уже не видишь.
Вчера вернулся из Ленинграда. Хотелось тебе написать из любимого нами обоими города, но мне пришлось очень много работать днем, а вечера я проводил у друзей, был, конечно, и на могилах. Могилы на кладбище были посыпаны крупами и яйцами с крашеной скорлупой[952]. Приехал в день, когда вечером у Татьяны Борисовны были Нина и Алиса, помянуть Ксению Владимировну и Александра Юрьевича. Нине ведь уже 50 лет! Она очень нежная мать. Мы много беседовали, и у Нины какой-то хороший поворот ко мне. Говорили, конечно, и о тебе, мой бедный друг.
У А. П. Остроумовой-Лебедевой был с Татьяной Борисовной. Читал ей воспоминания о Риме (когда был там с Татьяной Николаевной). Она так хорошо слушала и так благодарила меня. Мы тоже долго и хорошо беседовали.
Два раза был в Эрмитаже. Этот раз много ходил по всем трем этажам. Но знаешь, то, что я видел в окнах, не уступало <по> красоте тому, что было на стенах. День был по-весеннему солнечным. Нева поднялась в своих берегах. Изредка проплывали в лазури белые льдины, и над ними кружили белые чайки.
А Эрмитаж! Ходишь по залам, и крепнет вера в человечество, в его судьбы.
От тебя давно вестей нет. Вчера хотел зайти после лекции «Мертвые души» к дядюшке за новостями, но было поздно. Я устал к тому же. Зал был полон до отказа, а я ведь только что приехал. Привет, мой милый, тебе и твоей Тане.
Дорогой Гогус, ну вот мы наконец отдыхаем (наконец-то!). Весна была очень трудна, но мне было в ней хорошо. Я чувствовал в себе не только силы, но и юношеский задор. Вот мой отчет по Музею — ежедневные заседания + консультации с художниками + 5 тематических + тематико-экспозиционных планов. Чернышевский в Санкт-Петербурге: его суждения о Петербурге, университете, кружок петрашевцев, кружок Введенского (переводчика Диккенса)[953], еще никем не обследованный Чернышевский-студент о революции 1848 г., далее Чернышевский в Саратове, его педагогическая деятельность, далее Чернышевский-революционер об революционных движениях во Франции (1830, 1848, 1851), Чернышевский о борьбе в СШСА за освобождение негров и, наконец, Чернышевский об борьбе за объединение Италии. Все это было мне интересно, и я набрал материал на диссертацию (это, конечно, преувеличение!). А на все три последние «заграничные темы» мне дали всего 2 квадр. метра. Я решил дать безнадежный бой. Я сказал, что широкий диапазон интересов Чернышевского, его блестящий диагноз хода событий, связи тех событий с тем, что теперь и в СШСА, и во Франции, и в Италии, — все это важнее, чем детализация его борьбы против крепостного права, против либералов, чему отведены целые залы. Что же <
Я говорил, что у меня наболело, говорил так волнуясь — что задыхался. Мой начальник глядел на меня с испугом и с жалостью. Вечером, чтобы не было прилива крови к голове, я поставил ноги в горячую воду, а утром горчичник на шею под затылком. Видишь, как я благоразумен все же! А утром вел экскурсию по Старой Конюшенной: Герцен, Станкевич, Тургенев. Вел горячо, как в былые годы, и меня слушали, как в былые годы, когда и ты, друг, слушал меня. Мне было хорошо. Кроме Музея: прочел две лекции о Петербурге писателям из Ташкента (они ехали в Л-д); написал отзыв для Литературной газеты о 1м томе истории Москвы, написал рецензию на труд Барановской «Декабрист Н. Бестужев», 400 стр. ее труд, сдал хорошо зачет по политучебе, закончил работу по плакатам Л. Толстого, составил список всех слов, имен, выражений для комментирования в академическое издание «Писем из Франции и Италии Герцена» и еще мелочи: переделка публикаций писем к Герцену для 2го тома «Литературного наследства», посвященного Герцену, и изгнание цитат (изложить своими словами) из статьи для IV тома Истории Москвы[954].