Николай Анциферов – Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы) (страница 93)
«Просим выселить Анциферова и Гарелину и дать возможность жить другим спокойно». Судить будут нас и его в Николин день 19/XII.
Гипертония моя перевалила за 200. Было 7 кровотечений из носа. Это самооборона организма. Ну вот, кажется, все. Письмо не порадует тебя. Буду верить, что следующее будет веселее.
Привет семье.
Дорогой Гогус,
«Вот я за своим письменным столом. В гостях хорошо, а дома лучше». Но… не только дом, а и Музей, где все смутно. Через десять дней возвращается директор и тогда все определится. В Музей иду только завтра, и на душе тяжело. Сегодня был в из-ве «Литературное наследство». Из моей работы хотят изгнать все личное, чтоб не мельчить великого человека. «Летопись жизни» еще дополнять рано. Когда будет разобран весь архив к концу года, тогда будет легче его использовать. Иначе придется в значительной мере повторить работу целого коллектива.
В Малеевке было очень хорошо, хотя, конечно, так не хватало Софии Александровны. В день отъезда уже пели жаворонки. Всюду бурно неслись вешние воды. Встретил ряд интересных людей. Не было и «испытанных остряков», которые смешили нас. Прочел с особым удовольствием две книги: «Крошку Доррит», и одну из любимых книг Татьяны Николаевны «Джейн Эйр»[914] (автор современник Диккенса). Прочел и книгу Вигдоровой «Наш класс»[915], которая заставила вспомнить год, когда я был «учащимся воспитателем». Ее автор очень милый. Прочти письмо мое Павлику и решай, отдать ли ему, учти, как он может его воспринять.
Читая твое последнее письмо, все думал и думал о вашей жизни. Сколько испытаний, и как мало надежд. Вспоминалась твоя Таня, какой радостной она была после Крыма, когда посетила нас! Обнимаю тебя.
В Малеевке жила Лида Чуковская, из нее выработался интересный человек.
Дорогой Гогус,
Все надеялся по посланному тебе адресу получить письмо, но увы — вестей от тебя нет. В прошлой открытке из Щелыкова я задал тебе все вопросы, на которые надеюсь получить ответы.
Пишу о нас. Несмотря на чудовищную погоду, нам в Щелыкове хорошо. Мы пользовались каждой передышкой между дождями и гуляли по чудесным окрестностям. После чувства родного в Крыму (ибо я там вырос) с особой яркостью переживаешь чувство родного как русский человек — в этих полях, лесах, лугах, на берегах этих лесистых речек.
Читаю Аксакова. (Перед отъездом сюда я успел побывать в Абрамцеве — в новом музее, где Аксаковым уделено большое внимание.) Продолжаю писать об Иване Михайловиче. Я встретил здесь (даже за одним столиком) одну из его учениц, которая путешествовала с нами по Италии[916], и я читал ей воспоминания об Иване Михайловиче[917], и она их очень одобрила. Восстановил утраченную часть рукописи «Медный всадник». Конечно, позанялся и с музейными работниками (добыл материалы для отчета). Здесь в старом доме Островского — мемориального типа Музей с дополнительной экспозицией. Здесь очень интересное общество. Особенно я сошелся с артистом МХАТа Кудрявцевым (помнишь Николку Турбина?). Он серьезный научный работник — исследователь «Слова о Полку Игореве» и своеобразный мыслитель[918]. И с сыном Отто Шмидта (Челюскинца) Сигурдом — историком[919]. Здесь много артистов Малого театра: Садовский Пров, Турчанинова, Царев[920] и др. По их просьбе 2 раза в старом доме-музее рассказывал об Италии и Париже[921]. Конечно, все было бы много лучше — если бы тепло и солнце. Привет, всех обнимаю.
Софья Александровна все же ухитрилась совершить несколько дальних прогулок. Тут страстный ходок и очень милый человек, химик[922], прозванный Паганелем.
Отвечай в Москву.
Дорогой Гогус,
Сел тебе писать, а рядом Мишенька. Он появился у нас позавчера, совершенно неожиданно. Он очень повзрослел и очень мил. Меня так радует, что «тетя Соня» им сейчас так занята (несмотря на всю свою занятость другим). Хлопочет об его одежде (покупка), о развлечениях и все говорит о нем. Читаем мы «Хижину дяди Тома». Проживет он до конца месяца.
Из музея я решил пока не уходить. Но, похоже, с меня сложили звание зав’а отделом. Было заседание под председательством товарища нашего министра[923]. Подведены итоги ревизии. Работа признана неудовлетворительной из‐за «недовыполнения плана», а также отмечено засорение кадров. Тон был доброжелательный, и обещана всякая помощь. Директор Козьмин в своей речи указал, что действительно есть лица, не соответствующие профилю музея, охарактеризовал их, но по именам не назвал. Среди этих лиц оказался и Лесскис. Мне его очень жаль, несмотря на его дефекты, он ценный работник, кроме того, он тяжело болен и в трудном материальном положении.
Вот тебе мои новости. Я очень огорчен, что ты едешь не в Москву, а в Молдавию. Тем более огорчен, что такая дальняя поездка без сопровождающих весьма для тебя рискованна[924]. Может быть, еще перерешат?
Так грустно читать о твоем недовольстве детьми, которых ты так любишь. Боюсь, что ты слишком строг с ними. Конечно, издали судить трудно.
Письма Евгении Савельевны[925] мне очень понравились, и то, что прислала тебе, и то, что написала мне. Но у меня сейчас очень, очень много работы и все срочно (Герцен, Литературное наследство + Москва, гоголевские планы). Много накопилось писем, а я все не отвечаю.
Привет Татьяне Спиридоновне.
Ты спрашиваешь о здоровье. Давление 110–195. Но самочувствие приличное. Врач мне сказал, что я должен исследовать глазное дно, т. к. высокое давление может привести к слепоте. Я был у окулиста, и он сказал, что у меня нормальные для старика глаза. Не сможешь ли ты в Одессе показать свои глаза Филатову?[926]
Дорогой мой Гогус,
Пишу тебе уже в Харьков. С нетерпением жду твоего письма с описанием того, что тебя встретило дома и на службе.
Твое длинное письмо перечел два раза.
Жизнь идет к концу, и такое чувство, что очень стремительно, и так грустно, что ты и Татьяна Борисовна — последние близкие люди, которым дорог не только я, но дорого и все мое. А у Татьяны Борисовны было уже несколько спазм, а о себе — что же писать тебе — сам знаешь. А тут еще беда со слухом[927]. А я все надеялся, что у тебя, наоборот, слух обострится.
Что писать о себе, чтобы утешить тебя?! Софья Александровна уже сидит. Сама включает радио. Вот и сейчас она слушает передачу: Качалов читает «Воскресение». Часа через два я поведу ее чуточку пройтись. Но, друг мой, с речью стало даже хуже. Почему? С прибавлением сил — у нее оживилось сознанье. И мысли, что она уже никогда не будет полноценна. Она очень мучается и в такие минуты то просит у меня прощенья, то говорит «Страшно». Вот эти приступы и тормозят исцеление!
Быт: продолжает работать стряпуха, и ходит старушка на 3–4 часа в день (кроме воскресных) за 200 р. в месяц. Она днем греет пищу, кормит, умывает и приводит в порядок комнату. Мы оба ею довольны.
Вчера открылась выставка Гоголя[928]. Она очень удалась. Даже начальство наше довольно. Мои «Петербургские повести» пользовались успехом. Мне пришлось 3 «экскурсии». Первая — я показал нашу работу нашему министру Леонтьевой[929]. Вслед за тем академику Виноградову. Он теперь 1ое лицо на гуманитарном фронте. Ты читал, что он председательствовал на юбилейном торжестве в Большом Театре. А у нас гадали, кто будет: Фадеев, Тихонов, Симонов. И вдруг наш Виктор Владимирович[930]. Третья экскурсия — народный артист Завадский со спутниками[931].
Присутствовал я и на открытии памятника Гоголю[932]. Один из немногих получил пригласительный билет.
Памятник поставлен тот, за который я высказывался на конкурсе проектов. Но он оставляет меня холодным. Как монумент он хорош, но это Гоголь такой, каким он должен быть, а не такой, каким он был.
Кстати, на открытии выставки были: артисты, ученые, художники, но не было… писателей! Хороши!
Начинаются музейные будни. Я пойду к врачу. Надеюсь, что он разрешит мне продолжать работу. А то я схожу «на нет» в Музее. Мой преемник Дубовиков — гораздо лучше меня ведет отдел. И я рад тому, что непохож на балерину, которую затмила новая звезда. У меня нет и тени досады.
Но, что я могу уже мало работать, конечно, очень огорчает меня. А уйти — нет смелости, чем же жить? Издательство наше прекращено[933]. А проникнуть в другие очень трудно. Держусь за «Литературное наследство». Но там низкая оплата, нет договоров — все зависит от милости Зильберштейна и Макашина[934].
Страстно мечтаю с Софьей Александровной уехать за город — на чистый воздух и ритмичную жизнь. Возвращаюсь к твоему письму. Была у нас как-то Наталья Ивановна (твоя тетушка), говорила, что видела твою Таню. Восхищена ее видом. Она нашла ее моложавой и прекрасной. Тебе, как мужу, должен быть приятен этот отзыв. Что ты написал ей резкое письмо за проявленную ни на чем не основанную ревность — дурно. Ты же сам пишешь, что получаешь от нее письма чуть ли не через день. Ее упрек — одно из проявлений ее любви. Не у всех любовь логична. Как здоровье Павлуши?
С грустью читал про Михаила Ивановича[935]. «Mut verloren — alles verloren»[936], а теряет нечто большее, чем муж.
Как мне хочется кончить письмо словами «Всего светлого».
Как ты мог подумать, что Софья Александровна забыла тебя. Она шлет тебе привет.
Я послал тебе адрес твоего учителя Николая Николаевича — в Одессе[937]. Получил ли?